— Ты написала «война» через «а», Улла. Слово «война», надо писать через «о», так же как «могила». Сколько раз я говорила об этом! — Учительница взяла журнал и поставила галочку против фамилии Уллы. — К завтрашнему дню десять раз перепиши это предложение. Только смотри поаккуратней, поняла?
— Да, — ответила Улла, подумав про себя: «Ну и придирается, очкастая».
На дворе вороны расклевывали остатки школьных завтраков.
В этот вторник
лейтенанту Элерсу было приказано явиться к батальонному командиру.
— Вам следует снять красный шарф, господин Элерс.
— Но почему же, господин майор?
— Придется, Элерс. Во второй роте пижонов не любят.
— Меня переводят во вторую роту?
— Да, и там пижонов не любят. Иначе вы с ними не столкуетесь. Во второй ребята все, как один, подтянутые. Стоит им увидеть красный шарф, и они тут же от вас отвернутся. Капитан Гессе не носил красного шарфа.
— А что, Гессе ранен?
— Нет, заболел. Говорят, он совсем расклеился. С того времени, как его произвели в капитаны, этот Гессе стал квелый. Не понимаю, в чем дело. Раньше он был такой подтянутый. Смотрите, Элерс, постарайтесь справиться с ротой. Гессе хорошо воспитал своих солдат. А шарф снимите, ясно?
— Слушаюсь, господин майор.
— И следите за тем, чтобы ваши люди осторожно закуривали. У каждого хорошего снайпера руки чешутся, когда он видит в темноте эти огненные червячки. На прошлой неделе снайперы сняли у нас пять человек. И у всех прямое попадание в голову. Стало быть, следите за солдатами. Понятно?
— Так точно, господин майор.
По пути во вторую роту лейтенант Элерс снял красный шарф. И закурил сигарету.
— Командир роты Элерс, — доложил он громко.
И в этот момент раздался выстрел.
В этот вторник
господин Ганзен сказал фрейлейн Северин:
— Надо отправить Гессе еще посылку, милочка. Курево и что-нибудь пожевать, и какие-нибудь книжонки. И еще перчатки и что-то в этом роде. Этой зимой нашим парням чертовски тяжело приходится. Кто-кто, а я их понимаю. Большое вам спасибо. Заранее.
— Может быть, послать ему Гёльдерлина, господин Ганзен?
— Ерунда, милочка, ерунда. Пошлите ему что-нибудь повеселее. Вильгельма Буша или нечто вроде этого. Гессе всегда предпочитал легкое чтиво. Любит посмеяться, вы же знаете. Боже мой, милочка, вот уж кто умеет смеяться.
— Да, этот умеет, — сказала фрейлейн Северин.
В этот вторник
капитана Гессе отнесли на носилках в санпропускник. На двери было написано:
Его обрили. Пальцы у санитара были длинные и тонкие, как паучьи лапки. Суставы слегка покраснели. Гессе обтерли какой-то жидкостью, пахнувшей аптекой. После этого паучьи лапки нащупали пульс и записали в толстой книге: «Температура 41,6, Пульс 116. Без сознания. Подозрение на сыпной тиф».
Санитар захлопнул толстую книгу. На обложке было на писано: «Смоленский эпидемический госпиталь». А под этой строчкой шла другая: «1400 коек».
Носилки опять понесли. На лестнице голова Гессе сползла набок и закачалась из стороны в сторону. Обритая наголо голова. А он всегда смеялся, если видел бритого русского. У одного из санитаров, который нес носилки, был насморк.
В этот вторник
фрау Гессе позвонила в дверь к своей соседке. Дверь отворилась, и она помахала письмом.
— Его произвели в капитаны. Он пишет, что стал капитаном и командиром роты. И потом, что там сорокаградусные морозы. Письмо шло девять суток. На конверте он написал:
Она протянула письмо. Но соседка даже не взглянула на конверт.
— Сорокаградусные морозы, — сказала она, — бедняги. Сорокаградусные морозы.
В этот вторник
подполковник санитарной службы спросил главного врача эпидемического госпиталя в Смоленске:
— Сколько смертных случаев у вас ежедневно?
— Пять-шесть.
— Ужасно, — сказал подполковник.
— Да, ужасно, — повторил главный врач.
Разговаривая, они старались не смотреть друг другу в глаза.
В этот вторник
в театре давали «Волшебную флейту». Фрау Гессе накрасила губы.
В этот вторник
медсестра Элизабет написала своим родителям: «Если не верить в бога, то это невозможно вынести». Когда в комнату вошел дежурный врач, она встала. Он так сгорбился, словно нес на своих плечах всю Россию.
— Может, дать ему что-нибудь еще? — спросила сестра.
— Нет, — сказал врач. Он произнес это так тихо, будто стыдился чего-то.
Позже они вынесли капитана Гессе из палаты. Было слышно, как что-то с шумом упало.
— Они всегда так… Неужели нельзя как следует уложить покойника? Каждый раз они швыряют их, — возмутился кто-то из больных, а сосед тихо запел:
Дежурный врач переходил от койки к койке. Каждый день. День и ночь. День за днем. Все ночи напролет. Он шел сгорбившись. Словно нес на своих плечах всю Россию. По коридору, спотыкаясь, брели два санитара с пустыми носилками.
— Четвертый сегодня, — сказал один из них, тот, у которого был насморк.
В этот вторник