вечером Улла писала в своей тетради для домашних работ: «Во время войны все отцы — солдаты. Во время войны все отцы — солдаты».
Она переписала эту фразу десять раз. Заглавными буквами. Слово «война» она писала через «о», так же как слово «могила».
Они клонились на стульях. Склонялись над столами. Склоненные страшной усталостью. Эта усталость не знала сна. Это была нечеловеческая усталость, которая уже ничего не ждет. Разве что поезда. В зале ожидания. Вот они и клонились на стульях, склонялись над столами. Клонились в своей одежде, в своей коже, словно она была им в тягость, одежда. И кожа. Они были призраки, обрядились в эту кожу и некоторое время разыгрывали из себя людей. Висли на своих костяках, как огородные пугала на палках. Повешенные жизнью на потеху их собственного мозга, на муку их сердец. И каждый ветерок им подыгрывал. Он играл ими. Они повисли в жизни, повешенные богом без лица. Богом ни злым и ни добрым. Тем, который просто был. Не больше. Но и этого было слишком много. И этого было слишком мало. Он их повесил в жизнь, чтобы они немножко покачались, тонкоголосые колокола на невидимых балках, огородные пугала, клонимые ветром. Брошенные на произвол свой и своей кожи, на которой они не умели обнаружить швов. Клонившиеся из стороны в сторону на стульях, палках, столах, виселицах, над бездонными пропастями. И никто не слышал их тонкоголосого крика. Ведь у бога не было лица. А значит, не было и ушей. Это была их наибольшая оставленность: бог без ушей. Бог только дышать им позволил. Грозно и мощно. И они дышали. Бешено, алчно, прожорливо. Но одиноко, тонкоголосо. Потому что их крик, их страшный крик не доходил даже до соседа за столом. Что ж говорить о боге без ушей. Даже до соседа за столом. За одним столом. За столом. Рядом.
Четверо сидели за столом и ждали поезда. Они друг друга не видели. Мгла плавала между белыми пятнами лиц. Мгла из испарений ночи, кофейного пара и дыма сигарет. Кофейный пар вонял, а сигареты сладостно пахли. Ночная мгла состояла из беды, духов и дыханья старых людей. А также из девочек, которые еще росли. Ночная мгла была холодная и мокрая. Как холодный пот. Трое мужчин сидели за столом. И девушка. Всего четверо. Девушка смотрела в свою чашку. Один из мужчин писал на серой бумаге. У него были очень короткие пальцы. Другой читал книгу. Третий смотрел на остальных. То на одного, то на другого. У него было веселое лицо. Девушка смотрела в чашку.
Тот, с короткими пальцами, пил пятую чашку кофе.
— Мерзость этот кофе, — сказал он и на секунду поднял глаза. — Кофе, как его определишь? Сумасшедший напиток. — И снова стал писать. Но вдруг ему что-то пришло на ум, и он опять поднял глаза. — Так у вас кофе остынет, — сказал он девушке. — А остывший он никуда не годится. Сумасшедший напиток. Когда он горячий — хорошо. Но как его определишь? Не-оп-ре-де-ли-мый напиток!
— Это не важно, — сказала девушка тому, с короткими пальцами.
Он сразу перестал писать. Так и сказала: это не важно. Он посмотрел на нее.
— Я хочу только запить таблетки, — сказала она смущенно и стала смотреть в чашку, — не важно, если кофе и остынет.
— У вас голова болит? — спросил он ее.
— Нет, — отвечала она, и опять смутилась, и стала смотреть в чашку. Так долго смотрела в чашку, что короткопалый начал барабанить карандашом по столу. Тогда она на него посмотрела.
— Я должна покончить с собой. Голова у меня не болит. Я должна покончить с собой. — Она это сказала, как говорят: «Я еду с одиннадцатичасовым поездом». — Я должна покончить с собой, — сказала она. И стала смотреть в чашку.
Тут все трое на нее взглянули. Тот, с книгой. И другой, с веселым лицом. «Вот так так, — подумал он, — сумасшедшая. Настоящая сумасшедшая».
— Какая вы чудачка, — сказал третий, с короткими пальцами.
— Оттого что она хочет покончить с собой? — спросил тот, с книгой, и, заинтересованный, перегнулся через стол.
— Нет, потому что она это так просто говорит. Как говорят «отъезд» или «вокзал», — отвечал другой.
— Почему, — сказал тот, с книгой, — она же говорит только то, что думает. Это же не чудачество. Это даже очень хорошо. Я считаю, что это очень хорошо.
Девушка смущенно смотрела в чашку.
— Хорошо? — рассердился короткопалый и скорчил возмущенную физиономию. — По-вашему, хорошо? Ну, не знаю! Я другого мнения! Посмотрите-ка на меня. Если бы я вздумал говорить, что думаю. Как? Как? Я сегодня ночью должен был получить здесь пять тысяч буханок хлеба, А пришло только двести. Не хватает, значит, четырех тысяч восьмисот штук. Вот я и подсчитываю теперь. — Он опять скорчил возмущенную физиономию, высоко поднял свой блокнот и швырнул его обратно на стол. Знаете, что я теперь думаю?
Девушка смотрела в чашку. Веселый таращил глаза и ухмылялся и молчал. А тот, с книгой, сказал:
— Ну?