И при этом он смотрел на солдата. А тот стрельнул в книголюба глазами, да еще перегнулся через стол посмотреть: каково попаданье? «Точь-в-точь Нерон, — подумал владелец книги и уставился на него, — точь-в-точь Нерон». А солдат-Нерон набросился на него:
— Вы-то были на войне? Когда-нибудь были на войне? Побыли бы на войне, так вам бы уж ничего не хотелось, только сидеть на балконе и пить кофе. Ничего больше, можете мне поверить, дорогой мой.
Владелец книги грустно посмотрел на обоих и хлопнул себя книгой по губам. Потом стоя допил свою чашку. И двое других тоже допили.
— Неопределимо, — сказал хлеботорговец и тряхнул головой.
— Как жизнь, — отвечал человек с книгой и дружелюбно поклонился.
Хлеботорговец ответил ему дружелюбным кивком. И они вежливо посмеялись над своим спором. И каждый из них оказался вполне воспитанным человеком. А тот, с книгой, втихомолку чувствовал себя победителем. И над этим ему захотелось посмеяться.
Но вдруг он раскрыл рот для страшного крика. Но не прокричал его. Крик был так страшен, что он его не исторг. Крик глубоко застрял в книголюбе. Только рот был раскрыт, потому что воздуху не хватало. Владелец книги во все глаза смотрел на четвертый стул, на нем раньше сидела девушка. Стул был пуст. Девушки не было. И трое мужчин увидели на столе маленькую стеклянную трубочку. Она была пуста. И девушки не было. И чашка, чашка была пуста. И девушки не было. Стул. И стеклянная трубочка. И чашка. Они пусты. Тихо, незаметно опустели.
— Может, она была голодна? — спросил наконец хлеботорговец.
— Она была сумасшедшая, — бодро ответил солдат, — сумасшедшая, я же это говорил. Пойдемте, — сказал он тому с книгой, — сядем опять. Она, безусловно, была сумасшедшая.
Владелец книги медленно опустился на стул и сказал:
— Может быть, она была совсем одинока?
— Одинока, — рассердился хлеботорговец, — что значит одинока? Мы же здесь были. Мы же все время здесь были.
— Мы? — переспросил книголюб и заглянул в пустую чашку. Из чашки на него смотрела девушка. Но она уже была неузнаваема.
Ночная мгла плыла по вокзалу, ночная мгла, состоявшая из тумана, беды и дыханья. Мгла густая, как неопределимый кофе. Холодная и мокрая. Как холодный пот. Человек с книгой закрыл глаза.
— Кофе отвратительный, — донеслись до него слова хлеботорговца.
— Да-да, — неторопливо кивнул он в ответ, — вы правы: просто отвратительный.
— Отвратительный так отвратительный, — сказал солдат, — другого у нас нет. Главное, что горячий.
Он покатил по столу стеклянную трубочку. Она упала, И разбилась. (А бог? Он не слышал, как что-то тихо и некрасиво звякнуло. Трубочка ли раскололась — или сердце: бог ничего не слышал — у него ведь не было ушей. В том-то все и дело. У него ведь не было ушей.)
Он привлек их внимание уже издали: очень он был приметный. Лицо его казалось совсем старым, но по походке ему нельзя было дать больше двадцати. Он подсел к ним на скамейку и показал то, что держал в руке.
— Это наши кухонные часы, — сказал он, поочередно обращая свое старое лицо к каждому, кто сидел на залитой солнцем скамейке. — Мне их удалось разыскать. Они уцелели.
Перед собой он держал круглые, белые, как тарелка, часы и легонько, одними пальцами, касался голубых цифр на циферблате.
— Сейчас, конечно, они не представляют никакой ценности, — сказал он, как бы оправдываясь, — я это и сам знаю. Особой красоты в них тоже нет. Они похожи на тарелку. Но эти голубые цифры, по-моему, все-таки красивы. Стрелки, конечно, самые обыкновенные — из жести. Да и к тому же они сейчас не двигаются. Нет, не двигаются. Механизм испорчен. Это я проверил. Но с виду они такие же, как раньше. Хоть они и не ходят больше.
Кончиком пальца он осторожно обвел всю окружность циферблата. И тихо добавил:
— Да, они уцелели.
Те, кто сидел на залитой солнцем скамейке, не смотрели на него. Один из них разглядывал свои ботинки, а женщина уставилась на детскую колясочку рядом с ней. Потом кто-то произнес:
— У вас все погибло? Да?
— Да, да, — сказал он почти радостно. — Можете себе представить, абсолютно все! И только они остались, только они. — Он опять поднял часы кверху, словно люди на скамейке не разглядели их.
— Но ведь они больше не ходят, — сказала женщина.
— Нет, нет, не ходят. Они испортились, я знаю. Зато с виду они еще совсем такие, как всегда, белые с голубым. — И он снова показал им свои часы. — Но самое замечательное, — продолжал он взволнованно, — об этом я вам вообще еще не рассказывал… Я приберег это к концу… Подумайте только, они остановились ровно в половине третьего. Как раз в половине третьего, подумайте только!
— Значит, бомба попала в ваш дом в половине третьего, — сказал мужчина, многозначительно выпятив губу. — Мне об этом приходилось много раз слышать. Когда бомба падает, часы останавливаются. Из-за взрывной волны.
Посмотрев на свои часы, молодой человек задумчиво покачал головой.