— Я вам скажу, мой дорогой, я вам скажу. Я вот все думаю, что четыре тысячи восемьсот семей завтра останутся без хлеба. Четыре тысячи восемьсот останутся завтра утром без хлеба. Завтра четыре тысячи восемьсот детей будут голодать. И отцы. И матери, конечно. Эти-то не замечают. Но дети, милый мой, четыре тысячи восемьсот детей. У них завтра не будет хлеба. Я вот об этом думаю, уважаемый, сижу здесь, и думаю, и пишу, и пью этот неопределимый кофе. Пью и думаю. И что, по-вашему, если б я просто так взял и сказал это, а? Кто бы это мог выдержать? Ни одному человеку не выдержать, если просто так взять и сказать. — Он опять скорчил возмущенную физиономию и лоб ощетинил колючей проволокой… Сколько морщин! Как на колючей проволоке.
Девушка смотрела в чашку с кофе. Она утопится, — подумал тот, с книгой. Но тут же сообразил: чашка слишком мала, чтобы утопиться, и сказал:
— Кофе почти невыносимый.
Тогда другой, с веселым лицом, изо всей силы хлопнул ладонью по столу.
— Она сумасшедшая, — сказал он, а его лицо помимо его воли при этом весело ухмылялось, и он жадными глотками пил кофе. — Она сумасшедшая, — сказал он глухо, так как не отрывался от чашки, — ее надо бы попросту пристукнуть, потому что она сумасшедшая, говорю вам!
— Эге, хорош гусь! — воскликнул хлеботорговец. — Лицо состроил, как у масленицы, а туда же — говорит об убийстве. Вас, я вижу, надо остерегаться. Лицо состроил, как у масленицы, а туда же…
Тут другой, с книгой, рассмеялся довольно ретиво.
— Отнюдь нет, — сказал он, — отнюдь нет. Это дуализм, понимаете? Типичный дуализм. В каждом из нас есть что-то от Иисуса и что-то от Нерона, понимаете? В каждом. — Он сделал гримасу, выдвинул вперед подбородок и нижнюю губу, сощурился и еще ноздри раздул. — Нерон, — добавил он пояснительно. Затем состроил сентиментальную физиономию, пригладил волосы, придал глазам выражение собачьей преданности, благодушное и скучливое. — Иисус, — объяснил он, — видите ли, есть в каждом. Типичный дуализм. Здесь Иисус — там Нерон. — Он еще раз попытался молниеносно состроить и то и другое лицо. Попытка провалилась. Может, кофе был слишком скверный.
— Кто такой Нерон? — спросил веселый, и лицо у него при этом было глупое.
— О, имя роли не играет. Нерон был такой же, как вы и я. Только он не нес наказания за то, что делал. И он это знал. А так он ведь делал все, что может делать любой человек. Будь он почтальоном или столяром, его бы повесили. Он случайно был императором и делал все, что ему в голову приходило. Все, что человеку может прийти в голову. Вот вам и весь Нерон.
— И вы полагаете, что я такой Нерон? — спросил веселый.
— Fifty-fifty. Так, что ли? Вы, конечно, можете быть и Иисусом, но если вы хотите пристукнуть эту девушку — значит, вы Нерон, дорогой мой, самый-рассамый Нерон. Понятно?
Как по команде, все трое взялись за чашки и стали пить, закинув головы и глядя в потолок. Но наверху ничего не было интересного, и они вернулись на землю. А хлеботорговец сказал в семнадцатый, в восемнадцатый раз:
— Кофе — его не определишь. Не оп-ре-де-лишь.
Но другой, с лицом, как у масленицы, обтер губы и выпалил:
— Вы тоже сумасшедший. Вы все сумасшедшие. Что мне ваш Нерон? Или другой кто-нибудь. Да ничего, слышите, ничего. Я с войны вернулся и хочу домой. Ясно? А дома я хочу одного — сидеть с родителями на балконе и пить кофе. Ясно? Я сейчас еду домой. И вдруг нате вам, эта сумасшедшая, и она заявляет, что хочет покончить с собой. Ведь ни один человек не может выдержать, когда так вот говорят: «Я хочу покончить с собой».
Это сказал солдат. А хлеботорговец оторвал взор от своего неопределимого кофе, сделал жест, означавший: а я что говорю, и еще добавил:
— Это же мои слова, — добавил, — я же это самое и твержу все время. Точь-в-точь, как с хлебом. Если бы я вот так взял да и выпалил, а? Каково у вас будет на душе? Завтра четыре тысячи восемьсот детей останутся без хлеба, а? Кто б это мог выдержать? Нынче этого уж никому не выдержать, господа.
И он посмотрел на того, с книгой. И веселый, тот, что возвращался с войны, тоже на него посмотрел.
Тогда он встал. Смахнул мизинцем несколько крошек со стола и сказал:
— Вы слишком материалистичны, — сказал с огорчением. — Вы возвращаетесь домой с войны, чтобы пить кофе на балконе. А вы, вы торгуете хлебом. Счет ведете на детей и на хлебы. Бог ты мой, а кто мне поручится, что вы отличаете хлеб от ребенка? Кто знает, что вы не присчитываете сюда еще и боеприпасы? Тридцать выстрелов на брата. Так ведь считали во время войны: тридцать выстрелов на брата. Ну, а сейчас это хлебы, бог ты мой, случайно сейчас это хлебы. — И грустно добавил: — Спокойной ночи, вы для меня слишком материалистичны, ничего больше, просто слишком материалистичны. Спокойной ночи.
А хлеботорговец крикнул ему вслед:
— Вы когда-нибудь голодали, уважаемый? Без моего хлеба как бы вы стали читать свои книги, без хлеба, позвольте вам заметить, ничего бы у вас не вышло, уважаемый! Без боеприпасов тоже!