Зеркала у нас, конечно, не было. Стеклом можно перерезать себе вены. Этого они не могли нам позволить. Такую безобидную тихую смерть мы не заслужили. Вместо зеркала к шкафчику гвоздями был прибит кусок светлой жести. В случае необходимости можно было посмотреть в него. Узнать себя было нельзя. Только посмотреть. И хорошо, что нельзя было себя узнать в нем. Все равно мы себя не узнали бы. Кусок светлой жести был прибит к шкафчику. Потому что у нас был шкафчик. Там лежали наши миски, четыре штуки. Алюминиевые. Помятые. Обшарпанные. Они наводили на мысль о дворовых собаках. «Как всегда», — было выцарапано на одной из них и: «Завтра еще семнадцать месяцев». На другой был календарь, весь покрытый маленькими крестиками. И еще на ней было нацарапано: «Элизабет». Семь или восемь раз. На моей миске было написано: «Всегда только суп». Больше ничего. Тот, кто это выцарапал, был совершенно прав. А на миске Паулины были изображены отвисшие груди. Каждый раз, когда Паулина доедал свой суп, со дна ему насмешливо подмигивали две огромные отвисшие женские груди. Как глаза судьбы. Бедняга Паулина. Такие вещи вовсе не привлекали его. Но ведь он готовил пудинг. Вот и расплата. Наверное, именно поэтому он исхудал. Наверное, потому, что груди вызывали у него такое сильное отвращение.
Вчера вечером Моцарт бросил мне свою голубую рубашку.
— Мне она больше не нужна, — сказал он.
Сегодня его вызвали на заседание суда. Его забрали туда утром.
— Меня обвиняют в том, что я украл приемник, — сказал он нам.
Теперь я стоял в его голубой рубашке перед нашим жестяным зеркалом и смотрелся в него. Паулина смотрел на меня. Я был рад рубашке. Моя расползлась по швам после санитарной обработки. А теперь у меня опять была рубашка. Голубой цвет мне идет. Во всяком случае, так сказал Паулина. Я с ним согласился. Только воротник не застегивался. Моцарт — паренек маленький и хрупкий. У него шея, как у подростка. Моя шея потолще. (С подростком Моцарта все время сравнивал Паулина.)
— А ты не застегивай воротник, — посоветовал Либих от своего окна. — Будешь похож на социалиста.
— Тогда волосы на груди видны, — сказал Паулина.
— Что ж, это пикантно, — ответил Либих и снова уставился в сторону голоса из репродуктора.
Моцарт действительно был необычайно маленьким и хрупким. Шея у него была, как у подростка. (Это всегда повторял Паулина.)
Потом появился наш неизменный венгерский суп. Это была горячая вода с красным перцем. В животе суп вызывал пожар. Чтобы люди не чувствовали голода. Очень ценно. Зато к параше мы бегали раз по сто в день.
Во время обеда Моцарт вернулся. Его ведь уводили на заседание суда. Четыре часа заседали. Вернулся он немного смущенным. Труттнер открыл дверь камеры и впустил его. Но наручников с него не снял. Мы удивились.
— Ну, что дали? — спросили мы все трое одновременно и от волнения даже положили ложки.
— Будут резать гланды, — ответил Моцарт. Выглядел он несколько смущенным.
Мы не поняли.
У надзирателя кобура была расстегнута. Он казался в дверях нашей камеры исполином. На самом деле в нем было от силы метр семьдесят.
— Собирайте вещи, Моцарт.
Моцарт собрал свои вещи. Кусок мыла. Расческу. Разрезанный пополам носовой платок. Два письма. Больше у Моцарта ничего не было. Он выглядел очень смущенным.
— Расскажите своим коллегам, что там у вас на счету. Им это интересно знать.
Моцарт испугался. Труттнер говорил, как подлец. Таким подлецом дома его наверняка не видели. Моцарт был смущен.
— Я ходил в форме фельдфебеля, — начал Моцарт очень тихо.
— Хотя… — подсказал ему Труттнер.
— Хотя я только старший стрелок.
— Дальше, Моцарт, что еще?
— Я носил Рыцарский крест.
— Хотя, Моцарт, хотя…
— Хотя имел только медаль за Восточный фронт.
— Дальше, Моцарт, продолжайте.
— Я опоздал, возвращаясь из отпуска.
— Опоздали только на несколько дней, не так ли, Моцарт, всего на несколько дней?
— Нет, господин унтер-фельдфебель.
— А на сколько, Моцарт, на сколько?
— На девять месяцев, господин унтер-фельдфебель.
— Как же это тогда называть, Моцарт? Опоздание из отпуска?
— Нет.
— А как?
— Дезертирство, господин унтер-фельдфебель.
— Верно, Моцарт, совершенно верно. Что еще можете предложить?
— Я брал радиоприемники.
— Воровал, Моцарт.
— Воровал, господин унтер-фельдфебель.
— Сколько их всего было, мой маленький Моцарт, сколько всего? Давайте рассказывайте. Вашим коллегам ведь интересно.
— Семь.
— А как, Моцарт?
— Взлом.
— Семь раз, Моцарт?
— Нет, господин унтер-фельдфебель, одиннадцать.
— Что — одиннадцать, Моцарт? Выражайтесь спокойно и толково.
— Взлом одиннадцать раз.
— Дайте полный ответ, Моцарт, не скромничайте, отвечайте спокойно и полно. Итак?..
— Я совершил взлом одиннадцать раз.
— Вот теперь отлично, Моцарт, теперь все в порядке. И больше ничего не было, ничего, Моцарт, и это все?
— Было еще, господин унтер-фельдфебель.
— Ах, еще что-то, Моцарт, еще что-то? Что же?
— Старуха…
— Ну, Моцарт, что с ней?
— Я ее задел.
— Задел, Моцарт?
— Ударил.