На улице Петр не стал закапывать Тырлова. Он просто уложил его в канаву, заготовленную под кабель для связи с командным пунктом. Уложил на дожде и стал нервно, торопливо делать ему искусственное дыхание, разводя как можно шире и затем поплотнее прижимая к груди ефрейтора его обмякшие безвольные руки.
И то ли действительно близость тела к земле, то ли хлесткий прохладный дождь и свежий воздух, то ли резкие движения, которые делал Петр, а может быть, и все это вместе повлияло, но только Тырлов, застонав, очнулся. Петр, забыв обо всем, все еще стоя на коленях, стал шептать Тырлову разные успокаивающие слова.
Но характер Тырлова и тут дал себя знать. Когда он получил возможность шевелиться и понимать, что с ним делают, то поднялся сам и, пошатываясь, стал сердито сбивать со штанов комья прилипшей мокрой земли.
– Вот черт, – сказал он, – только я хотел проверить линию, зуммерить собирался, вызвать соседа хотел, а тут как…
– А ну-ка попробуй – руки действуют? Пальцы? – волновался Петр.
– Ну, а как же не действуют. Вот ведь – отряхиваюсь. Измазал же ты меня крепенько, друг ситный…
– Ну, а как ты себя чувствуешь-то?..
– Да ладно уж. Отошел теперь, видишь, хватит… Вот левая сторона только болит. Вся левая, вся…
Тырлова уложили на нары. Петр сам сел у трубки. Сергей ушел на линию. Там опять был обрыв, «Колокольчик» не отвечал.
Сергей восстановил связь. Виной всему была молния. Она разбила сосну-столб в щепы и порвала провода.
Когда Сергей вернулся на станцию и ради любопытства, да и из сострадания, подсел к Тырлову – начался новый артиллерийский налет. Уже через три минуты был обрыв проводов. На этот раз уже на той линии, которая тянулась на протяжении двенадцати километров. Таким образом, может быть, только в самом конце ее лежали сейчас оборванные провода.
Петр встал, чтобы идти. Тырлов знал, что одному идти нельзя. И он тоже поднялся.
– Можешь? – спросил Петр.
– А не видно разве? Что же, я сутки должен отлеживаться? – сказал Тырлов. – Хватит, пошли.
Завернулись в плащ-палатки и вышли.
Обрыв обнаружили в шести километрах от блиндажа. Снаряд порвал оба железных провода.
Тырлов привычно срастил их. Закинул на ель.
Возвращались обратно. Дождь отступил, и небо с краев очистилось.
Была уже глубокая ночь. Сильно пахло озоном. Молния раскрошила, а затем сплавила несколько валунов. Красное солнце, не дойдя на полметра до черты горизонта, начинало обратное движение к зениту. Чувствовалось, что через несколько часов снова будет жарко. Дождь уходил, и в его косых серых лентах вздрагивала сумеречная ночная радуга. Она была двух цветов: фиолетового и зеленого. И потом она шла не по дуге, а торчала почти вертикально, пропадая где-то в размытых, зеленовато-серых тучах.
Вернулись. Петр приказал: «Спать». И Тырлов уснул мгновенно, как только ткнулся головой в хвойные ветки на нарах. Может быть, оттого, что последним и самым сильным его впечатлением от внешнего реального мира была странная ночная радуга, может быть, именно от этого ему и приснился цветной сон. Тырлов очень ясно видел все цвета, которые проплывали мимо него. Когда же он хотел остановить свой взгляд на какой-либо одной из красок, то она вдруг меняла цвет совсем не в соответствии с его желаниями. И он очень досадовал во сне, что многие особенно приятные ему тона мелькали так быстро лишь только потому, что он слишком сильно хотел их видеть.
А затем, все в такой же цветной пестроте, ему приснился немецкий ефрейтор. Тырлов видел, как шел на врага с винтовкой, как ударил его штыком. Но потом оказалось, что в руках – бухта проволоки и ее концом он проткнул вражеского солдата, а теперь тянет, тянет, сквозь него проволоку с усердием, потому что отпускать нельзя – враг убежит.
Затем Тырлов очнулся. Он услышал: «Молоток», «Молоток» слушает. Есть «Колокольчик» – говорите!..»
Улыбнулся в полусне и, как бы смахивая что-то, вытер лицо – ту сторону, что еще болела.
Оставался только один час до того момента, когда старший сержант Петр Дорохов должен был подойти к нему и, разбудив, торопить с завтраком. А пока что Петр, прижимая одной рукой к уху трубку, другой писал на листке бумаги: «Скучно у нас здесь, милая, ты и представить себе не можешь. Одно слово – оборона…». Ему давно пора было бы разбудить и посадить к телефону Сергея, но он боялся, что если в эту ночь не закончит письма Ольге, то и опять его не допишет…
Это было в один из дней, когда солдаты генерала Дитла предпринимали очередное, после длительного затишья, суматошное и кровавое наступление. Генералу все не терпелось перерезать Мурманскую железную дорогу.
Санитар принес раненого. Он нес его на спине и, положив на носилки, выпрямился, тяжело дыша.
– Там Тырлов еще остался, – тихо сказал он второму санитару, кончавшему перевязку. – Ты знаешь Федора Тырлова? Связист он, из четвертого… Там остался.
– Что же ты его не забрал? – спросил второй санитар.
– Да ну его. Он какой-то блажной. Или пришибло его крепко. Не справился я с ним.
