Красные листья рассматривает также и жолнер Казимир Заглоба. Он стоит, опираясь на винтовку около молодых деревьев ольхи и осины. У его ног вдавлены в землю коваными каблуками сапог два красных, сбитых ветром, листика. Он, не отрываясь, смотрит на них. Они напоминают ему крупные капли крови на грязном деревянном полу караульного помещения, где он вчера стоял навытяжку перед офицером пограничной охраны паном Доброжевичем, разбившим ему в кровь лицо. Он не хотел бы об этом вспоминать, как вообще не желал бы ни о чем думать. У него очень скверно на душе. Ему больно и обидно, что он, как скот, может быть избит в любое время. Заглоба непрочь иногда помечтать, но сегодня это было бы ужасно. Сегодня получатся не мечты, а самоунижение. И как это так человек скверно устроен, что чуть он остается один, как сейчас же целый ворох мыслей лезет ему в голову. Ну, хорошо, обычно это очень даже увлекательно – думать. Но сегодня уж пусть лучше будет пустота в голове и тоска. И еще злоба! Она бродит, как хмель, где-то там у него на дне… Может быть души?! Пусть разбирается в этом Господь Бог. Святая Дева, как ему противно жить!
Казимир, желая хоть чем-нибудь отвлечься и разрядить свое скверное настроение, смотрит на небо, но и там ничего утешительного для себя не находит. Наверху плывут облачка. Они очень рельефны. Заходящее солнце освещает их сбоку, и от этого светотени на желтовато-розовых облаках распределяются очень эффектно. Чувствуется простор, размах, ширь… А Казимиру здесь внизу тяжело, как в могиле. Он опять опускает голову и думает: «Какая черная, набухшая земля. Это ведь от того, что зачастили дожди. Ничего не поделаешь, брат. Уже осень… Листики, листики. Почему так много красных?»… И мысль опять сбивается на кровь, кулак пана Доброжевича и оскорбленное человеческое достоинство… Совсем, совсем бы не думать о таком!
«Всякий солдат, питающий искреннюю любовь и уважение к своему начальству должен благодарить Бога за то, что попал ко мне, ибо я для вас как раз то начальство, которое лучше всего поймет и оценит эти ваши благородные чувства», – так сказал пан Доброжевич, делая смотр своим подчиненным в первый же день, когда он прибыл на границу. Но уже на следующий день он избил двух солдат. И никто так и не узнал – за что. Низенького роста, с квадратными плечами, он ходил, странно расставляя ноги, как будто между ними у него были распорки. Он никогда не смеялся. И ничего больше, кроме той фразы, которую он сказал в первый день, солдаты от него не услышали. Он не разговаривал, не кричал, и от этого делалось страшно любому рядовому, когда Доброжевич подходил и, немного закидывая голову, смотрел не в лицо, а куда-то поверх его. Он как будто не видел людей. По слухам Доброжевич был разжалован в Варшаве из высших чинов в низшие за нечестную игру в карты. Там же он имел, как говорили, несчастную любовь, и вот теперь здесь все солдаты должны были расплачиваться за неудачную жизнь пана Доброжевича. Его и паном-то звали солдаты между собою как бы в насмешку – с особым ударением. Доброжевич был словно помешанный. Он никогда не издевался публично и особенно не напирал даже на строевые занятия, но когда вызывал к себе солдата или встречал его наедине в караулке, то бил в лицо с какой-то особой страстностью садиста. При этом он не разбирал: на дурном тот счету или на хорошем.
Когда Казимир встретился вчера с ним в караулке, то не сообразил сначала, что ему угрожает. Он увидел ярко-голубые, но лишенные смысла глаза Доброжевича, устремленные, как и всегда, поверх головы солдата; его только что выбритые и похожие поэтому на мраморные с красными жилками-точками щеки и подбородок и бледные, с силой сжатые кулаки.
– Все ходите. Все мечтаете. А устава-то вот, наверное, голубчик, не знаете, – сказал спокойно, по-деловому, Доброжевич.
И отошел к окну. Но так как он при этом сделал рукой жест, приказывающий солдату остаться на месте, то Казимир, вытянувшись, замер на середине комнаты. «Что он еще скажет? – подумал он. – У меня все как будто бы в порядке». А Доброжевич украдкой выглянул в окно, словно боялся кого-то на улице. Потом пробарабанил пальцами по подоконнику, промычал вполголоса: «Благородные чувства?.. Глупости!..» И поймал бьющуюся о стекло муху. Раздавил ее. И только после этого повернулся к Казимиру. Но что-то ему не понравилось в лице застывшего перед ним солдата. «Наблюдает за мной, скотина!»… И от этой мысли тоскливая гримаса исказила его лицо. А Казимир уже совсем не знал, что последует дальше. Доброжевич быстро подошел и ударил его. Побледнев и закусив губу, ударил Казимира еще раз, все также молча, без единого ругательства.
