Казимир не почувствовал боли. Она сразу ушла куда-то внутрь. А потом, когда он увидел равнодушную спину удаляющегося Доброжевича и заметил кровь, ему стало очень скверно. Вот здесь-то он и узнал, что такое настоящая боль. Она словно вернулась после ударов и шла теперь прямо от самого сердца. Ему хотелось воткнуть в щель на полу штык и броситься на него грудью. Но его остановили вошедшие в комнату товарищи. Они удержали его за руки и он, размазывая по своему веснущатому и от рождения вытянутому узкому лицу кровь и слезы, подумал: «Ну, теперь мне не жить. «Пан» со света сживет. За что же он меня так возненавидел?» И для него слова Доброжевича – «все ходите, все мечтаете» – приобрели особый смысл, потому что Казимир действительно каждую свободную минуту мечтал о том, как бы он жил, если бы не служил в солдатах. Он не учел того, что Доброжевич говорил это каждому, кого бил, и отнес эту фразу целиком к себе. Вот ему уже теперь нельзя и помечтать! Ведь это только сегодня он бы не хотел ни о чем думать. Ну и еще, может быть, несколько дней, пока не уляжется обида и боль. А потом разве откажешься от такого удовольствия, – перебирать свои мысли, пусть даже и невеселые. Это ведь единственное, что еще принадлежит ему полностью и пока отличает его от животного.
Казимир приподнимает винтовку и делает несколько шагов у деревьев. Поворачивается. Вот, если бы он не стоял сегодня на посту, то смог бы достать немного спирта и выпить его к ночи и затем лечь в койку и напевать про себя тоскливую песню. Вспоминать о доме, о Ванде… Он идет и снова поворачивается. Ветер освежает Казимиру лицо, но ему от этого не легче. Ни о чем бы сейчас не вспоминать. Сволочь Доброжевич! Казимир со злобы ударяет прикладом о землю и останавливается. Его раздражает это нудное топтание на протяжении шести метров около деревьев, скрывающих его от часовых с другой стороны. Он и не ведает, что недалеко от него – за рубежом-канавкой – в кустах орешника залег в секрете Михаил Кратов. Он ничего не знает также и о том, что еще дальше, в лесу, в овраге спрятался и готовится к перебежке через границу нищий. Но если бы ему об этом сказали, он не удивился бы. «Гиблое дело – ответил бы Казимир, – вряд ли здесь кто перебежит. Пробовали… Но что-то, помнится, только раз или два удавалось. Ему бы очень хотелось посмотреть, как это так ловко вылавливают этих «лисиц», там за границей. Хотя бы один раз! Но как назло все это проделывается там тихо и незаметно. На той стороне не очень-то долюбливают этих типов, которых ему изредка приходится видеть в обществе Доброжевича. Любой из них оказывается важной персоной: то переодетым офицером, то даже полковником. И каждый норовит показать, что он из себя представляет. И обязательно перед ними, перед солдатами. Что, мол, он не просто какой-нибудь шпак, а тоже начальство над ними, над скотинами. Доброжевич насчет этих залетных птиц дает точные указания: если только перейдет, сейчас же оказать уважение и немедленно отправить к нему, к пану. А дальше, известно, что следует. Перебежчик переодевается в чистое, а из старого хлама оставляет себе или подошвы от сапог или манжеты. За них в Варшаве он получает неплохие деньги.
Вот сегодня тоже Доброжевич повторял капралу свое приказание о перебежчиках. Видимо кого-нибудь ждут. Недаром вот уже три дня подряд трезвонят из города по телефону. Какая-нибудь солидная особа ожидается. Только может быть она уже сидит где-нибудь там, за семью замками, пойманная, эта самая особа. А у «пана» совсем настроение испортится, если сюда так никто и не пожалует.
Казимир смотрит на качающуюся перед ним ветку с красноватыми листьями. Три листика на ней еще сохранили свою зелень. Это резко бросается в глаза. Но уже через секунду Казимир вяло скользит взглядом дальше: по стволу дерева, вниз на землю, по носкам сапогов. «Так обидеть. На всю жизнь! Разве такое можно забыть? Даже ни на что и смотреть-то теперь не хочется… Эх, была бы возможность. Хватил бы по его черепу. Своих не узнал бы. Проклятый раскоряка! Ну теперь подожди… подожди, собака. Уж ты у меня будешь знать. Враг ты мне теперь самый подлейший. Ну подожди же ты»… – думает он и начинает опять взволнованно ходить у деревьев. Как выполнить свои угрозы, он не знает. Что для этого нужно сделать? – не знает. Но он так ненавидит сейчас этого Доброжевича, что беспощадные мысли все же приходят ему в голову. «Да!.. А что же. Разве не смог бы? Неужели не смог бы. Еще как саданул бы его штыком. И все! Вот и конец бы ему, дьяволу!» Но это так невероятно и страшно, что Заглоба тут же идет на попятную и думает, что он просто ударил бы «пана», если бы встретил одного, а колоть насмерть не стал бы. Страшно!
