Мир в глазах Казимира Заглобы давно перестал быть таким прекрасным и интересным, каким он был для него в дни юности. Как-то быстро для него промелькнула эта пора. Краски детства тускнели, делались однотонными, серыми. Это началось с того времени, как умер его отец. Казимир пошел тогда зарабатывать себе кусок хлеба в обувную мастерскую в Варшаве. Там он работал с утра до вечера и возвращался домой равнодушным ко всему, что раньше его так привлекало на улице. Он бы наверно и не выдержал такой тяжелой работы, если бы не нашел для себя нового источника тихих маленьких радостей. Если уже нельзя было вернуть назад увлекательный мирок, полный самых острых наблюдений над природой, жизнью собак, кошек и птиц, то Казимир выдумал себе другой, тоже по-своему интересный, книжный мир. После работы до глубокой ночи он зачитывался книжками примерно одного и того же развлекательного содержания. И, сидя над своими колодками, он после этого не считал отупело про себя, сколько раз обернется минутная стрелка на циферблате до конца работы, а думал про любимых книжных героев. И потом уже, став взрослым и находясь в солдатах, он не бросил своих мечтаний, а даже, наоборот, систематизировал их и начал придумывать длиннейшие приключения, главным героем которых он делал самого себя. Это было так интересно и настолько расходилось с его серым прозябанием, что он приходил в восхищение от своих выдуманных историй и, будучи последовательным, наконец, стал мечтать о том, как он их запишет на бумаге и сделается знаменитым писателем. Сознание того, что он обладает даром выдумки, подбадривало Казимира и возвышало его как человека в собственных глазах.
Глядя на варшавских франтов или на разряженных и похожих на петухов офицеров, он нередко думал: «Все вы пустышки. Знаю я вас. Вот вы думаете, что я обыкновенный серый человек, лишенный по-вашему разума. А на деле-то выходит наоборот. Я свою голову не променял бы даже на сотню таких, как ваши. Вот дайте срок. Кончу службу, и вы еще услышите обо мне. Вы побелеете тогда от злости и зависти, читая книжки с моими приключениями. Я их обязательно напишу. О, это уже будет точно! Как сказано, так и будет сделано. Хоть в пятьдесят лет, а напишу все, что думал за всю жизнь. Вот запомните, – напишу!» И уверяя себя, что напишет, он начинал после этого повторять в уме все то, что он хотел написать. В большинстве случаев это оказывались фантастические, но несколько однообразные истории, где самая выгодная роль всегда принадлежала ему. То Казимир воображал себя обладателем такой карманной электрической батарейки, которая создавала вокруг его тела непробиваемую ничем оболочку. И он ходил по всему свету невредимым и свободным. И что только враги ни придумывали против него! Каким только оружием они не пытались его уничтожить! Все было напрасно. Он оставался неуязвимым и страшно могущественным, но великодушным, делающим людям лишь добро. Об этом он мечтал в самые горькие свои минуты. Иногда же он довольствовался более скромной ролью и считал себя владельцем какого-то невидимого магнита для золотых вещей. Разгуливая в своем воображении по самым роскошным ювелирным магазинам, Казимир притягивал своим магнитом все золото и становился богачом. Тут он тоже не забывал про обездоленных и помогал им. В этих мечтаниях он никого не обижал, не производил никакого насилия. Все обходилось без крови, по заранее обдуманному и справедливому плану.
А между тем жизнь преподнесла Казимиру один из множества сюрпризов. Пан Доброжевич своим кулаком напомнил ему, что все его мечтания – это сущая чепуха, которая настолько же далека от действительности, насколько сам Казимир далек от могущества. Все разлетелось в прах! Не помогла и так хорошо придуманная непроницаемая оболочка. Жизнь оставалась жизнью. Серой и тяжелой. Теперь к ней еще прибавились отчаяние и поруганная, раздавленная кулаком прохвоста честь Казимира, та самая, о которой он в последнее время так славно мечтал. В детстве его не бил даже отец. Старый сапожник говорил, что и без этого каждому бедняку в жизни есть от чего поплакать. Вот вчера это и подтвердилось… Что уж вспоминать. Зачем бередить раны! Казимир сокрушенно качает головой. Он теперь не хочет и думать о своих надеждах на будущее. Незачем больше ломать себе голову. Оно уже и так известно. Все будет изгажено и разбито. «Можно было бы сейчас бросить эту штуку, – соображает он, глядя на винтовку, – бросить все и смотаться, куда глаза глядят. Да разве тут убежишь? Все равно поймают и вернут обратно. И поднимется тогда крик. Каждый, кому не лень, начнет вопить о том, что родина в опасности, что нарушены святые обязанности солдата, что, мол, враг только и ждет этого. Эх, проклятые брехуны! Вот, ей-богу, ничего мне плохого не сделали эти люди с той стороны. Если уже говорить по-настоящему, так мне плевать на все границы. Это придумано для того, чтобы такие бездельники, как Доброжевич, могли здесь жиреть от безделья… Нет, нет, не хочу я больше мучаться. Не буду ни о чем вспоминать».
