Ушаков высказывался за наказание лишением свободы, поскольку «действие наказания вечныя неволи, достаточно для отвращения от преступления наиотважнеишую душу»[474], а также за соразмерность преступления и наказания: «Наказание должнствует всегда быть соразмерно преступлению»[475].
Было бы, однако, неправильно думать, что все представители науки уголовного права в России в эту эпоху были гуманного и передового образа мыслей. Напротив, значительное количество авторов являлось представителями реакционных тенденций крепостнического дворянства и царского самодержавия.
В. И. Ленин указывал на то, что «есть две национальные культуры в каждой национальной культуре. Есть великорусская культура Пуришкевичей, Гучковых и Струве, – но есть также великорусская культура, характеризуемая именами Чернышевского и Плеханова»[476].
Одним из представителей реакции в эту эпоху был князь М. М. Щербатов (1733–1790 гг.). В работе «Размышления о смертной казни» он выступал против Беккариа и высказывался за широкое применение смертной казни и телесных наказаний к низшим сословиям[477].
Щербатов считал, что смертную казнь следует применять в отношении «богохульца и развратника веры», «предателя отечества». Он утверждал, что «отцеубиец, разбойник, смертоубиец, обагренный кровью своих братьев», недостоин милосердия[478]. Смертная казнь, по его мнению, наиболее действительное наказание, и ее трудно чем-либо заменить.
Другим защитником интересов самодержавия и дворянства, сторонником крепостного права являлся крупнейший историк-монархист Н. М. Карамзин (1766–1826 гг.), продолжавший политическую линию Щербатова.
Существо взглядов Карамзина очень удачно сформулировал А. С. Пушкин, который писал о нем:
Продолжателем политических взглядов Щербатова и Карамзина был выдающийся поэт В. А. Жуковский (1783–1852 гг.). Монархист и противник декабристов, В. А. Жуковский также выступал в защиту смертной казни. В статье «О смертной казни»[480] в связи с кампанией в английской филантропической прессе против смертной казни[481], он писал: казнь «не иное, что как представитель строгой правды, преследующей зло и спасающей от него порядок общественный, установленный самим богом». По мнению В. А. Жуковского, «смертная казнь, как угрожающая вдали своим мечом Немезида, как страх возможной погибели, как привидение, преследующее преступника, ужасна своим невидимым присутствием и мысль о ней, конечно, воздерживает многих от злодейства». Призывая не уничтожать смертную казнь, а придать ей «образ величественный, глубоко трогающий и ужасающий душу», Жуковский все же считал, что «совершение казни не должно быть зрелищем публичным». Н. Г. Чернышевский, разбирая эту статью В. А. Жуковского, иронически писал, что она – «прекрасное свидетельство того, что идеализм и возвышенность чувств не мешают практической основательности»[482].
На реакционных позициях стоял и профессор Московского университета Л. А. Цветаев (1777–1835 гг.), исходивший из того, что в основе наказания должен лежать принцип талиона, а целью его должно быть возмездие. Смертная казнь, по его мнению, «правомерна и законна»[483]. «Сечение потому одобряется, что удобно быть может соразмерено важности и величине преступлений и потому что ближе к натуре наказаний и человека, ибо причиняет боль чувствительную не увеча его»[484], а клеймение «может с пользою употребляемо быть для преступников»[485]. Цветаев считал, что наказания для разных сословий должны быть различны: «наказания не должны быть равны для всех граждан, но различаться смотря по званиям их»[486].
Профессор П. Лодий (1764–1829 гг.) – сторонник теории психического принуждения. Лодий считал, что «наказание есть чувственное зло, сопряженное с действиями противозаконными». Основной и правомерной целью гражданских наказаний «при их угрожании», по мнению Лодия, было «удержание всех возможных преступников от нарушения прав силою психологического принуждения».
Лодий был сторонником применения как смертной казни, так и пытки. Он утверждал, что «верховные правители имеют право наказывать преступников даже смертным наказанием», и обосновывал это право. По его мнению, «есть случаи, в коих пытку, как средство справедливое и приличное употреблять можно»[487].
