Однако, несмотря на эти прогрессивные гуманные идеи, официально высказанные в Наказе, царское правительство в своей практической деятельности продолжало широко применять смертную казнь, суровейшие членовредительские и телесные наказания. Так, после волнений заводских крестьян Екатерина предлагала жалующихся «драть в Москве на разных площадях в торговый день плетьми с барабанным боем публично».
При подавлении пугачевского восстания Панин предлагал на виселицах и колесах «казнить злодеев и преступников подлого состояния, не останавливаясь за изданными о удержании над преступниками смертной казни Всемилостивейшими указами».
Уголовное законодательство царской России, и в частности наказание, всегда являлось в руках царизма орудием подавления эксплуатируемых, в первую очередь крепостного крестьянства. Позднее с возникновением новых общественных отношений, с появлением рабочего класса наказание начинает направляться и против этой новой группы эксплуатируемых.
Уже 7 января 1736 г. по ходатайству шести крупнейших фабрикантов императрицей Анной Иоанновной был издан Указ «Об укреплении за фабрикантами оказавшихся у них на мануфактурах разного ведомства людей и крестьян». Этим Указом, в частности, устанавливалось, что «ежели ж из купечества и из разночинцев подлые, неимущие пропитания и промыслов, мужска полу, кроме дворцовых, синодальных и Архирейских и монастырских и помещиковых людей и крестьян, а женского полу, хотя б чьи они ни были скудные, без призрения по городам и по слободам и по уездам между дворов будут праздно шататься и просить милостыни, таких брать в Губернския и Воеводския канцелярии и записывая, по силе прежних указов отдавать на мануфактуры и фабрики, кого те фабриканты принять похотят, и давать им фабрикантам на них письма; дабы там за работу или за учение пропитание получили и напрасно не шатались» (п. 8)[458]. Так и в России нищие и бродяги превращались в крепостных рабочих.
При подавлении забастовки 1798 года было предложено руководителя бастующих «Слесарева подвергнуть 200 ударам кнутом с вырезанием ноздрей и постановлением штамповочных знаков и ссылке в каторжную работу, а прочих по мере их участия по жестоком наказании кнутом в каторжные ж работы, другие в Иркутск на суконную фабрику…»[459]
Если в XVII и первой половине XVIII века система наказаний соответствовала существовавшим общественным отношениям и одобрялась представителями прогрессивной общественной мысли, то этого нельзя сказать о второй половине XVIII века.
Прогрессивность тех или иных взглядов по вопросам уголовного права определялась в этот период отношением к телесным и членовредительским наказаниям, отношением к требованиям отмены или ограничения применения смертной казни и уничтожения различных наказаний для разных сословий. Эти специальные требования неизбежно соединялись с общеполитическим требованием отмены крепостного права.
«Прогрессивные русские мыслители конца XVIII и начала XIX вв., среди которых главное место знимают Радищев и декабристы, изучали философские и правовые теории Западной Европы, понимая их прогрессивное значение, и в то же время развивали и обогащали их применением к тогдашней русской действительности. Передовые русские мыслители и общественные деятели отражали прежде всего особенности развития и назревшие задачи своей страны, исходя из ее экономических и политических условий и в соответствии с этим формулировали свои идеи и программные требования»[460].
Представитель передовой науки своего времени, гуманист, сторонник ограничения смертной казни С. Десницкий (? – 1769 г.) исходил из того, что в основе происхождения наказания лежит чувство мести «мздовоздояние злом за зло». В то же время Десницкий считал, что наказания служат цели морального перевоспитания преступника и поэтому должны быть «…умерены по делам, учинены без изъятия всякому и не выходить за предел человечества». Он полагал, что наказание должно соответствовать преступлению, что в результате жестокого и несоответственного наказания «непристрастные и посторонние зрители не будут благоволить и пришедшие в сожаление об виноватом негодовать станут на самих судей, через что чинимые казни теряют свой успех». Констатируя и объясняя причины применения смертной казни, Десницкий высказывает мнение, что «…нет в свете кроме смертоубийства иного греха, который бы в чувствовании непристрастных и посторонних зрителей заслуживал смертного наказания»[461].
