Нельзя сказать, чтобы точка зрения Б. С. Антимонова была достаточно ясной. Если нужно учитывать и свойства самого дела, и индивидуальные качества лица, то такой критерий уже утрачивает объективный характер, ибо из свойства дела могут вытекать весьма высокие требования, но если по своим индивидуальным качествам лицо не в состоянии их выполнить, его, видимо, следует признать невиновным. Поскольку, однако, Б. С. Антимонов подчеркивает именно объективный характер выдвигаемого им критерия, остается предположить, что, по его теории, лицо должно сделать максимум того, на что оно способно, но, во всяком случае, не менее того, что вытекает из свойства выполняемого им дела. Но такой критерий не всегда применим практически. Если, например, операцию производит врач, то можно говорить, что он обязан сделать все, к чему он способен, но, во всяком случае, не менее того, что вытекает из характера самой операции. Но как быть, если в силу неотложных обстоятельств операцию вынуждена произвести медицинская сестра, не осведомленная обо всех действиях, которые должны быть при этом совершены? Здесь ýже и вовсе отпадает тот критерий («не менее того, что вытекает из свойства дела»), ценою которого можно было бы защитить объективную природу масштаба оценки неосторожного поведения, выдвинутого Б. С. Антимоновым.
Независимо, однако, от особенностей той или иной объективной теории неосторожной вины, самая попытка устанавливать виновность по одному лишь объективному масштабу предъявляемых к участникам социалистического гражданского оборота требований обречена на неудачу. Объективные требования проявления необходимой заботливости, внимания и т. п. общим образом выражены в законе. Они представляют собой нормативное правило, сформулированное в самом законе или санкционированное им. И если бы неосторожность заключалась в одном лишь факте несоблюдения требований правовой нормы, независимо от психического отношения к нему со стороны правонарушителя, то ни о какой вине как необходимом условии ответственности не могло бы быть и речи. Неосторожностью при этих условиях признавалось бы уже не определенное психическое отношение правонарушителя к своему неправомерному поведению и вызванным им последствиям, а самый факт правонарушения. А это означало бы не что иное, как воссоздание теории причинения в ее наиболее распространенном варианте: каждый несет риск ущерба, возникшего вследствие отклонения его деятельности от нормальных требований закона, от нормального (среднего или наиболее высокого) уровня.
Все эти соображения исключают возможность определения неосторожной вины при помощи только объективного критерия. Но этот анализ неосуществим и на почве одного лишь субъективного критерия, понимаемого в смысле объема таких требований, соблюсти которые данное лицо может в силу его индивидуальных особенностей. «В каждом отдельном случае, – пишет М. М. Агарков, имея в виду случаи ответственности за неисполнение обязательства, – выясняются конкретные возможности должника выполнить свои обязательства в данных конкретных условиях… В советском социалистическом гражданском праве господствует принцип конкретной вины и конкретного выяснения возможности исполнения для каждого должника».[385]
Но при таком подходе к понятию неосторожной вины утрачивает свое значение общая норма, общие требования советского закона, и уклониться от их соблюдения можно было бы ссылкой на свою, пусть даже доказанную, личную неспособность следования им. Вместо общенормативных требований советского закона, обязательными считались бы индивидуальные требования, меняющиеся для каждого участника социалистического гражданского оборота, ни о какой устойчивости которого при этих условиях не могло бы быть и речи. Вместе с тем субъективный критерий поощрял бы всякого рода отсталость и невежество, что в значительной мере ослабило бы воспитательное действие норм о гражданско-правовой ответственности и снизило бы их роль и значение в деле дальнейшего организационно-хозяйственного укрепления социалистических организаций, дальнейшего развития моральных и духовных сил и способностей советских людей, преобразования их морального и духовного облика в период постепенного перехода от социализма к коммунизму.
