Представляется, что советский закон не отдает предпочтения ни внутренней воле, ни волеизъявлению, а исходит из их единства в нормировании сделки как волевого юридического акта. В самом деле, когда заблуждение несущественно, сделка признается действительной, так как в этом случае единство воли и волеизъявления не нарушается, а подвергается лишь некоторым колебаниям. Когда же заблуждение существенно, единство внутренней воли и волеизъявления парализуется, а потому сделка признается недействительной. Но это не означает, что при существенном заблуждении предпочтение закона на стороне внутренней воли, а волеизъявление вовсе не принимается им во внимание. Дело в том, что заключение сделки под влиянием заблуждения влечет за собой не только объявление ее недействительной, но и возложение на сторону, виновную в заблуждении, а при отсутствии вины обеих сторон – на заблуждавшегося обязанности возместить убытки, которые понесла вторая сторона вследствие недействительности сделки (ч. III ст. 57 ГК). Следовательно, порочность внутренней воли согласно указаниям закона служит основанием для признания сделки недействительной, а оформление сделки посредством волеизъявления служит основанием для возмещения убытков, вызванных последующим объявлением такой сделки недействительной. Стало быть, в решении правовых вопросов, связанных со сделками, которые страдают пороками воли, закон не сбрасывает со счетов ни внутренней воли, ни волеизъявления, а ориентируется на их единство как обязательное условие действительности всякой сделки.
Существуют и другие мнения по этому поводу. Н. В. Рабинович, например, полагает, что предпочтения заслуживает внутренняя воля, поскольку в сделках, заключенных под влиянием угрозы, насилия и т. п., закон именно ей придает решающее значение, объявляя такие сделки недействительными, как бы безукоризненным ни было волеизъявление[200]. Очевидно, однако, что закон это делает в указанных случаях вовсе не из соображений, относящихся к значению внутренней воли, а потому, что несоответствие ей волеизъявления заведомо известно второму контрагенту, действовавшему при помощи угрозы, насилия и т. п. Вот почему такие сделки вообще не предрешают вопроса о том, играют ли решающую роль воля, волеизъявление или их единство.
В противоположность этому Д. М. Генкин считает, что «действительная воля сторон, выраженная в волеизъявлении, должна учитываться в вопросе о действительности сделки, однако не во всех случаях, а лишь в случаях, указанных в законе…», ибо закон «…стоит на той точке зрения, что сделка – это волеизъявление»[201]. Тех же, в основном, позиций придерживается и И. Б. Новицкий, который, хотя и говорит, что воля и волеизъявление в сделке должны представлять собой единство, но тут же добавляет: «Вместе с тем сделка есть волеизъявление, сделка есть действие… Поэтому, как правило, юридические последствия связываются именно с волеизъявлением, благодаря чему достигается устойчивость сделок»[202].
Прежде всего нельзя согласиться с тем, что из определения законом сделки как действия вытекает приравнение сделки к волеизъявлению. Действие – это волевой акт, а волевой акт включает в себя не только волеизъявление, но и внутреннюю волю. Следовательно, текст ГК вовсе не доказывает, что советский закон исходит из принципа волеизъявления.
Неправильно также считать, будто, по общему правилу, юридические последствия связываются именно с волеизъявлением, а не с внутренней волей. Это относится только к случаям несущественного заблуждения, когда волеизъявление почти не отклоняется от внутренней воли, и именно поэтому оно приобретает юридически связующую силу. Если, кроме того, учесть, что основное место в гражданском обороте нашей страны занимают плановые сделки, в которых для формирования внутренней воли имеет решающее значение плановое задание, то станет очевидным, что, по общему правилу, не просто волеизъявление, а лишь его единство с внутренней волей может иметь значение сделки.
Наконец, лишено оснований утверждение, будто устойчивость оборота требует признания решающего значения за волеизъявлением. Устойчивость планового оборота этого во всяком случае не требует, ибо, если бы волеизъявление порождало сделку несмотря на его несоответствие внутренней воле, сформировавшейся на основе плана, существенно поколебленным оказался бы сам принцип планирования. Что же касается непланового оборота, то его устойчивость в достаточной степени обеспечивается тем, что нарушение единства воли и волеизъявления влечет за собою недействительность сделки, а самое волеизъявление служит основанием для возмещения убытков, вызванных аннулированием сделки.
