Так, Р., уезжая в длительную заграничную командировку, поручил К., если представится такая возможность, произвести обмен комнаты Р. площадью 42 кв. м. на две комнаты такого же или большего метража. Для совершения этой операции Р. выдал К. соответствующую доверенность. Воспользовавшись данным ему поручением, К. обменял комнату Р. на две комнаты своей двоюродной сестры, хотя последние имели ряд существенных недостатков, о которых знал и сам К. и его сестра. Впоследствии этот договор по иску Р. был признан недействительным, как заключенный в результате злонамеренного соглашения его представителя с другим контрагентом.
Из приведенного примера видно, что рассматриваемые сделки страдают тремя дефектами: во-первых, представитель совершает волеизъявление, не соответствующее воле представляемого; во-вторых, об этом несоответствии знает контрагент, вступающий с представляемым в правоотношение посредством представителя; в-третьих, представитель и контрагент входят в сговор, ставящий своей целью обеспечение их интересов за счет интересов представляемого. Все эти обстоятельства, вместе взятые, и делают такого рода сделки недействительными.
Мы познакомились со всеми разновидностями сделок, которые признаются действующим законодательством недействительными как сделки, страдающие пороками воли. Иногда недействительность таких сделок обусловливается пороками внутренней воли, а иногда дефектностью волеизъявления. Попытаемся теперь поставить и разрешить вопрос: какому из двух моментов – воле или волеизъявлению – отдает предпочтение советский законодатель, определяя условия действительности сделки как волевого юридического акта?
В сделках, совершенных под влиянием обмана, угрозы, насилия, стечения тяжелых обстоятельств, а также в сделках, заключение которых обусловливается злонамеренным соглашением представителя одной стороны с другой стороной, предпочтение закона явно на стороне внутренней воли. Но здесь это легко объяснимо, так как во всех перечисленных случаях порочность внутренней воли не только известна второму контрагенту, но и обычно составляет следствие совершаемых им неправомерных, недозволенных поступков. Поэтому такие сделки ни в какой мере не могут служить показателем для определения позиции, которую советский закон занимает по интересующему нас вопросу. Какой бы позиции закон ни придерживался – отдавал ли бы он предпочтение внутренней воле или волеизъявлению, – сделки, заключенные под влиянием обмана, угрозы, насилия и т. п., так или иначе признавались бы им недействительными.
Совсем иное положение занимают сделки, заключенные под влиянием заблуждения, когда участник сделки добросовестно воспринимает волеизъявление второго контрагента так, как оно было выражено, нисколько не подозревая, что за ним скрывается неправильно сформировавшаяся внутренняя воля. Только нормирование таких сделок позволяет установить, исходит ли советский закон из принципа внутренней воли или из принципа волеизъявления.
Этот, казалось бы, сугубо теоретический вопрос имеет существенное практическое значение, ибо от того или иного его разрешения зависят и определенные правила, которые должны применяться в советском гражданском обороте. Совершая сделку, участники оборота должны знать, на что им следует ориентироваться – на волеизъявления их контрагентов или на внутреннюю волю последних? Могут ли они быть уверены в том, что раз волеизъявление выражено, заключенная сделка будет иметь юридическую силу, хотя бы впоследствии и обнаружилось несоответствие волеизъявления внутренней воле? Или, наоборот, заключив сделку, они должны опасаться возможности ее аннулирования вторым контрагентом путем доказывания несовпадения волеизъявления с внутренней волей?
