Сторонники первого, в свое время господствовавшего, но и поныне обладающего большим удельным весом направления, утверждали, что право собственности есть отношение человека к вещи, закрепляющее его господство над вещью. В русской дореволюционной литературе этих взглядов придерживались, например, Голевинский, Трепицын и Мейер[265]. В Германии их выдвигали Савиньи, Дернбург и др.[266] Во Франции на тех же позициях стояли Бодри-Лакантинери и Шово, Обри и Ро, Колен и Капитан[267]. В результате право собственности оказывается лишенным какого бы то ни было общественного содержания. Из юридической формы закрепления производственных отношений капитализма оно превращается в фетишизированный образ отношений человека к вещи, господства человека над вещью, хотя в действительности здесь складываются отношения между людьми, отношения между классами, господство одного класса над другим.
Сторонники второго направления, не соглашаясь с такими взглядами, приходили к выводу, что правоотношение собственности есть отношение между людьми, а именно – отношение между собственником и всеми третьими лицами, которые обязаны предоставить собственнику делать то, что он пожелает, и воздерживаться от всяких действий, направленных против его блага. В русской дореволюционной литературе этих взглядов придерживались, например Шершеневич, Синайский и Коркунов[268]. Во Франции их выдвигали Ортолан, Планиоль и др.[269] В Германии на тех же позициях стояли Виндшейд, Штаммлер и Кресс[270].
Само по себе указание на то, что правоотношение собственности есть отношение между людьми, конечно, правильно. Не вызывает также сомнений и тот факт, что собственнику как управомоченному противостоят в качестве обязанных все третьи лица. Но этим не исчерпывается сущность правоотношений собственности, которые закрепляют определенную общественную форму присвоения, носящую в условиях капитализма классово-эксплуататорский характер. Буржуазные юристы, даже признающие общественную природу правоотношений собственности, не могут, разумеется, подняться до выявления их классовой сущности. Вполне естественно поэтому, что в рассматриваемой конструкции правоотношения собственности выступают как абстрактные, классово-обезличенные отношения.
Аналогичные взгляды, иногда в довольно своеобразном изложении, а нередко и в причудливом сочетании друг с другом, отстаиваются и во многих современных литературных источниках. Так, в книге, которая в обновленном издании вышла в свет в 1962 году, английский юрист Метколф отмечает, что «слово “собственность”… означает вещь, которая способна быть объектом обладания»[271]. Французский юрист Карбонье в книге, опубликованной в 1963 году, усматривает специфику права собственности в том, что здесь «вещь как бы подчинена субъекту и обязана послушанием ему»[272]. Автор предупреждает, однако, о чисто образном значении своего высказывания, поскольку на самом деле собственность есть отношение ее обладателя со всеми противостоящими ему несобственниками[273].
Не подлежит вместе с тем никакому сомнению, что ни та, ни другая концепция не удовлетворяет уже в полной мере потребностей и интересов монополистической верхушки капиталистического общества, господство которой утверждается в период империализма. Империалистическая буржуазия заинтересована не только в отрицании эксплуататорской природы капиталистической собственности, но и в «обосновании» всякого рода демагогическими способами ее якобы демократического, народного характера. Именно этой цели служат разнообразные социально-демагогические концепции о праве капиталистической собственности, усердно распространяемых буржуазными юристами новейшего времени.
