Устраняются также возможности фальсификации, так легко осуществимой благодаря господству моноидеологии. После проведения коллективизации сельского хозяйства, в результате которой был упразднен самый крупный частнособственнический уклад, Сталин провозгласил победу социализма. Его доказательства носили чисто методологический характер: социальная природа общества определяется его экономикой, ставшей ведущей и преобладающей одновременно. Коллективизация сельского хозяйства придала такое значение социалистическому хозяйству. Следовательно, она обеспечила победу социализма в СССР.
Между тем, ни государственная, ни колхозно-кооперативная собственность не были социалистической собственностью в подлинном смысле этого слова. Всенародная собственность, как показало дальнейшее историческое развитие, – это фикция, превращающая распоряжение ею ничтожным коллективом высших руководителей в олицетворение всего народа. Не менее фиктивна коллективная собственность колхозов и кооперативов, высшее подчинение которой верхушке партии и государства с каждым годом становилось все более очевидным. Колхозники, получавшие 3–5 копеек на трудодень, не могли, естественно, считать себя собственниками как члены колхозного хозяйства.
Но если бы и этого дефекта не было в сталинском силлогизме, он опровергался бы своими методологическими пороками.
Социализм, по мнению создателей этого учения, есть общество не только высокоразвитой техники, но и изобилия истребительных средств, высокой культуры и многообразия продвинувшихся всех отраслей науки. В то же самое время Советский Союз переживал голод широких слоев населения, ввиду нехватки продовольственных средств, нужных для того, чтобы накормить население, а социалистическая формула «каждому по труду» приобрела бы действительно реальный характер, если бы утвержденные ставки оплаты труда не находились бы на уровне бедности, а то и нищеты, как это происходило в условиях советского общественного строя. К тому же природа общества не зависит от одного только характера экономики. Она определяется всеми компонентами общественного строя. Наряду с экономическим объемом, достижением изобилия, таким же высоким уровнем должны обладать наука и культура, свобода и демократия. Несмотря на отдельные достижения в области науки и культуры, СССР все еще уступал западным странам по этому показателю, а свобода и демократия подменялись репрессивным режимом сталинской диктатуры, и до изобилия продуктов было далеко хозяйству, работавшему в условиях дефицита. Если бы в стране не царила моноидеология, ставившая экономику на место всеопределяющего фактора, Сталин не мог бы объявить социализм победившим. Напротив, идеология экономического детерминизма обеспечивала ему полный успех, даже при пренебрежении бедственным уровнем оплаты труда по централизованно установленным расценкам. Но критика Сталина была исключена, а противопоставление его аргументации мультиидеологических доводов было смертельно опасным.
Таким образом, из моноидеологии вытекал догматизм, который вместо правды допускал лишь искажение действительности. Неудивительно, что для самого себя Сталин не считал моноидеологию обязательной, и когда ему требовалось, он спокойно покидал марксизм и свободно переходил на почву идеализма. Так, в одной из своих речей, произнесенной спустя годы после смерти Ленина, Сталин провозгласил весьма своеобразную здравицу «За здоровье Ленина и ленинизма». Что он хотел сказать при помощи этой здравицы, угадать невозможно. Но если правомерно пожелание здоровья умершему, то лишь в случае, когда считаешь, что жизнь смертью не кончается, а, наоборот, продолжается в посмертном виде, как жизнь загробная. Конечно, сам Сталин таких выводов не делал. Однако их мог на основе его выступления сделать любой слушатель или читатель, если пренебречь моноидеологическим характером страха. Но страх был сильнее логики, и в СССР такой вывод никогда Сталину не противопоставлялся.
Вскоре после войны Сталин затеял дискуссию о языке, под конец которой он выступил как ее мозг, а не простой участник. Все явления общественной жизни марксизм всегда подразделял на две группы: экономический базис как определяющий фактор и политическую и юридическую надстройку, подчиненную по содержанию и характеру уровню развития базиса. Понятно поэтому, что и специалисты языкознания, возглавлявшиеся академиком Марром, искали для своего предмета удобное место в этой дихотомии. Сталин в своем выступлении нанес им сокрушительный удар, от которого только глава школы уберегся своей смертью до начала дискуссии. Менее значительные его единомышленники, оставшиеся в живых, потерпели урон, как и все участники идеологических дискуссий, понесшие поражение. При этом, критикуя тех, кто относил язык к производительным силам общества, Сталин ограничился одним, внешне весьма остроумным аргументом: если бы язык был общественной производительной силой, болтуны оказались бы самыми богатыми людьми.
