Но зачем смешивать богатство с производительными силами? Среди объектов, безусловно относимым к производительным силам, есть и такие, которые не обогащают, а обедняют их обладателя (устаревшее сырье, ненадежные машины и т. п.). Но если по такому легкомысленному основанию исключено что-либо и из производственных отношений и из производительных сил, двуединство мира, провозглашенное марксизмом (базис и надстройка), потеряет право на существование, так как окажется, что еще существует третья группа явлений, обойденная марксизмом молчанием, но обладающая реальной значимостью.
«Язык есть средство общения между людьми», – говорит Сталин. Но разве в составе участников производительных сил или производственных отношений люди пренебрегают взаимным общением или общаются друг с другом без языка? Не говоря уже об общении человека с животными, обученными им пониманию того же языка?
Нетрудно заметить, что в этом случае Сталин не следует марксизму догматически, а пытается подправить его, намечая третью группу явлений, существующих наряду с производительными силами и с производственными отношениями. Но благодаря этому он обеспечил для своего резонерства большую трибуну: Маркс, Энгельс и Ленин не видели ничего, кроме производительных сил и производственных отношений; он отыскал в обществе и такие явления, которые не относятся ни к тем, ни к другим, а имеют самостоятельное значение. Если верна догадка Солженицына о том, что Сталин был обуреваем идеей сделать научное открытие на уровне «квадратный корень из минус единицы» Энгельса, то можно допустить, что он пошел на это дополнение марксизма третьей составной частью, чтобы иметь право выразить свои взгляды об отличии языка от надстройки и тем самым развить марксистское учение об особенностях базиса и надстроечных отношений. Одно не подлежит сомнению: и в том и в другом случае Сталин не чувствовал себя связанным марксизмом, подобно его жертвам, которые несли ответственность за всякое отступление от буквы марксизма.
В своей самой крупной последней работе «Экономические проблемы социализма в СССР» Сталин решил заняться юридическими проблемами, обратившись к характеристике государственных предприятий как юридических лиц. Он, конечно, не знал, что эта проблема в юридической науке является краеугольной по степени своей дискуссионности и потому, ни в чем не сомневаясь, написал, что госпредприятие – это его директор, назначаемый государством и наделенный определенной частью государственного имущества, переданного в его распоряжение. Но по советскому (и ныне действующему) закону, директор – это орган юридического лица, а по Сталину, это одновременно и юридическое лицо и его орган. Неудивительно поэтому, что в условиях безграничного цитатничества никто из юристов того времени не цитировал приведенное высказывание Сталина. На эту приманку попался только Ю. К. Толстой, который в своей кандидатской диссертации все же сослался на нее как единственное основание своего вывода о том, что госорганы как юридические лица – это их директора, соответственно уполномоченные государством. Следуя своему необоснованному предположению, будто изменение взглядов прямо выражает не совершенствование его концепций, а научную непоследовательность, он до сих пор не пересмотрел своего вывода, оставаясь в этом отношении в весьма грустном одиночестве. Прошло 50 лет. Наконец, появилась статья Ю. К. Толстого, специально посвященная юридическим лицам[269]. Но там он упоминает себя наряду с другими сторонниками теории директора, как будто Н. Г. Александров и В. А. Рахмилович тоже поддержали эту теорию по одному центральному соображению. И ни слова о специфике своего взгляда. Для отказа в признании суждений Е. А. Суханова достаточно было обвинить его в эклектике. Но он сам не видит эклектики в стремлении соединить теорию гражданского права с теорией хозяйственного права, вопреки совету С. Н. Братуся оставаться чистым цивилистом.
Моноидеология, таким образом, ограничивает рамки исследования и выводы исследований, обрекая их на умозаключения, остающиеся в рамках этой идеологии. При любой, даже надуманной, попытке выйти за ее пределы приходится менять ее на мультиидеологию. Но в советских условиях это означало крупнейшую ошибку, обсуждавшуюся как правонарушение или даже как преступление. Рядовой человек не мог себе позволить на это пойти. Сталин другое дело. Его объявили одним их четырех основоположников марксизма-ленинизма. А основоположник волен делать то, что никто другой позволить себе не вправе. Поэтому нужно различать идеального вождя и общую идеологию. Общая идеология в СССР была моноидеологией. Ее в принципе также соблюдал Сталин. Но тот, если хотел, мог выйти за ее рамки и сказать то новое, что ему хотелось или казалось новым. Такая свобода была недостижима всем остальным. Она была закупорена в идеологическую консервную банку.
