Прочитав немногочисленные листы своего дела, Давидович обратил внимание на то, что характеристику его личности давали стукачи. Официальной характеристики не было. Это подсказало ему дальнейшие шаги.
Опрошенный при следующей встрече со следователем о ходатайствах, он сказал:
– Да, у меня есть ходатайство. В деле нет моей характеристики, официальной или исходящей от коллег по институту. Прошу затребовать ее.
– Институт в Джамбуле. Пока длится переписка и допросы, Вы умрете от голода, – отреагировал Неганов.
– Лучше умереть от голода, чем от подлой неправды! – воскликнул Давидович.
Делать нечего, пришлось удовлетворить ходатайство. Опять потянулись дни, недели и месяцы в тюремной камере. Снова возобновились успокоительные разговоры с Рязанцевым.
Много раз вновь пришлось прибегать к психологической борьбе с самим собой. И, наконец, развязка наступила.
В один из тоскливейших осенних дней сквозь открывшуюся дверь камеры раздался громкий голос часового:
– Давидович, на выход с вещами!
«С вещами? Уже состоялось решение тройки, и меня гонят в пересыльную камеру? А может быть свобода?»
Да, свобода. В кабинете следователя его встретили необычно вежливо:
– Вот Ваши характеристики от Ваших коллег. Прочтите их, и будем подытоживать.
Среди всех характеристик особняком стояла написанная профессором Аскназием. Подчиняясь своей душевной доброте и стремлению помочь товарищу в беде, он написал: «Давидович не только сам никогда не вел подобных разговоров, но и пресекал их, когда такие нотки проскальзывали в разговорах других». Благо чиновник, запросивший характеристики, сам их не читал, а следователь находился далеко. Иначе от свидетеля потребовали бы назвать этих «других», и бедствия могли бы стать неисчислимыми.
А так…
– Мы постановили Вас освободить, – внушительно произнес Неганов. – Вот деньги, накопившиеся за время Вашего ареста. Распишитесь и будьте свободны.
Поздним вечером, измученный длительным сидением в тюремной камере человек оказался на затемненном Литейном проспекте. До квартиры сестры было всего 5–6 трамвайных остановок. Но трамваи не ходили, а шоферы брезгливо оборачивались от его вещей, предлагаемых за перевозку. Нашлась лишь одна попутка, водитель которой и довез просителя за «так».
Он изо всех сил стучал в дверь черного хода, но сестра сперва ничего не слышала, а потом ей показалось, что скребется ее блудный кот, встречать которого она с радостью помчалась. Котом оказался брат, освобожденный из-под стражи. Тут он узнал, что жена его находится в Перми (тогда г. Молотов), и на следующий день отправился к ней. В это время жена, заждавшаяся мужа, решила попытать счастья у Вольфа Мессинга, проживавшего в той же гостинице в Перми. Это тот самый Мессинг, психолог, психиатр и гипнотизер, который продемонстрировал Берии свою способность выйти из здания на Лубянке без пропуска и отмычки, а Сталину – точное подражание его разговора. Берия проводил его завистливым взглядом. Сталин же не мог отказать себе в удовольствии в едком замечании:
– Помните, что в нашей стране говорить так, как товарищ Сталин, может только сам товарищ Сталин.
Надежда Филипповна спросила у Мессинга, может ли он сказать, когда она увидит своего мужа. После продолжительной беседы и паузы тот сказал:
– Завтра он к Вам явится в гостиницу.
На следующее утро она убрала свой номер и принялась ждать.
Прошло утро, наступил полдень, потом день начал клониться к вечеру, а муж не появлялся. Однако позже раздался стук в дверь и, распахнув ее, Надежда Филипповна увидела своего мужа с двумя хлебными буханками.
Последовало объяснение.
– Я приехал в город поздним утром. На вокзале всем приехавшим давали по две буханки хлеба. Не мог же я упустить подвалившее счастье. Стоял в очереди и вот…
Так закончилась эта полная страданий история.
13. В мои годы самым блестящим лектором в Юридическом институте был профессор политической экономии Александр Вознесенский. У него были и свои недостатки. Но о мертвых или хорошо, или ничего. А Вознесенский умер. Не просто умер, а погиб в застенках Лубянки, арестованный вслед за братом Николаем (председателем Госплана СССР) и обвиненным в преступной связи с югославским лидером Иосифом Броз Тито. Но во времена, о которых идет речь, он, рядовой профессор Юридического института, читал курс политической экономии, вызывая восхищение у студентов. Особенно удавалась ему политэкономия капитализма. Сложный «Капитал» Маркса приобретал в его изложении необычайную доходчивость. В конце последней лекции по этой части курса лектор с пафосом произнес:
– Мы начинали с абстрактных категорий – меновая стоимость и товар. Заканчивая сегодня, мы приходим к конкретным выводам: Да здравствует, пролетарская революция!
