Но как раз в это время шли экзамены по марксизму-ленинизму, т. е. практически по «Краткому курсу», и некоторые «подследственные» пришли в приемную Шишина, держа в руках эту книгу. Один из них дошел до какого-то важного места, загнул страницу и стал ждать своей очереди. Все знали, что он – один из организаторов, судьба которого предрешена. Почему же он так самодовольно улыбается? Секрет таился в загнутой странице. Там было написано, что прав не тот, кто никогда не ошибается, а тот, кто, совершив ошибку, признается и раскаивается в ней. Это место «Краткого курса» студент процитировал, будучи вызван к Шишину.
Исключить такого студента было бы нелегко, да и небезопасно. Заменить его для исключения другим было бы очевидно несправедливо. Не нужно трогать никого. Так под влиянием неукоснительного авторитета «Краткого курса» был разрешен этот страшный вопрос.
17. Войну наш курс встретил, находясь на производственной практике: в суде и прокуратуре, в адвокатуре и арбитраже. Эта работа накопила немало юмора. Но я остановлюсь только на трех эпизодах.
Один из них связан с тем, что в конце 20-х начале 30-х гг. в районных центрах организовали местные газеты и типографии для их обслуживания. А районное начальство поняло это так, что отныне большинство районных материалов должно печататься в типографии. Все было хорошо, да вот бумага: каждый район получал лишь столько бумаги, сколько ему было выделено по фонду. А этого зачастую не хватало даже для выпуска районной газеты в нужном количестве. Начальство выходило из себя: где хотите, но бумагу достаньте. И доставали. Преступным путем – за взятки или перекупая бумагу с рук.
Говорят, что в еврейском Сталиндорфском районе Днепропетровской области подобное дело было одним из первых. Когда днепропетровские адвокаты, и среди них Гранберг, приехали в Сталиндорф, то уже хозяева квартир, в которых их поселили, сказали им сколько лет получит каждый подсудимый. Поэтому бороться за справедливость в районном суде не было смысла. По-настоящему бороться решили после, в областном суде. В театре же Сталиндорфа, заполненном слушателями, адвокаты были более или менее пассивны. А Гранберг, тот и вовсе молчал. Он взбодрился только во время прений сторон. Получив слово, Гранберг сказал:
– Поскольку здесь одни евреи, они меня поймут. У евреев издавна есть обычай в субботу кушать фаршированную рыбу. А у кого на рыбу не хватило денег, тот довольствовался фишкартошкой, приготовленной с перцем и создававшей иллюзию рыбы. Вот я спрашиваю, почему нам преподносят фишкартошку: директора типографии, главного бухгалтера, снабженца. А где фаршированная рыба – где секретарь райкома, где председатель исполкома, где люди, чью волю подсудимые исполняли?
Несмотря на впечатляющую речь, приговор районного суда ничем не отличался от информации, полученной адвокатами на их квартирах. Зато в областном суде, произнесенная не столь экзотически, та же речь разрушила первоначальный приговор.
В 1941 году аналогичное дело возникло в Ленинграде. Те же доминантные лица – директор, бухгалтер, снабженец – скупали бумагу у неустановленных лиц, покупая ее втридорога, лишь бы угодить районному начальству. Подсудимые свою вину признали, согласившись лишь на то, что они были орудием чужой воли. Поэтому студент, выступавший как государственный обвинитель, сосредоточил допрос не на них, а на управделами райкома партии, выступавшем в роли свидетеля. Это очень понравилось адвокатам. На прениях сторон, где нужно было говорить о мерах наказания каждому подсудимому, обвинение вынуждено было изменить свою тактику.
Обвиняемые по делу отвечали за должностные преступления с мерой наказания по закону до 10 лет лишения свободы. А каким должно быть конкретное наказание? Тут обвинитель вспомнил, что подсудимые вступили в преступный сговор со спекулянтами, наказуемость которого определялась в 5 лет лишения свободы. А так как спекулянт скрылся, благодаря сговору с подсудимыми, то подсудимые будут осуждены к 5 годам заключения.
Тут взбунтовались адвокаты, сделав это с полным основанием. Один из них сказал, что после блестяще проведенного обвинителем судебного следствия он ожидал такого же впечатления в прениях, а услышал логическую и юридическую путаницу.
В реплике обвинитель ответил, что пусть о путанице адвокат заговорит по дороге домой, когда вспомнит о своей собственной речи. Но это уже был обмен остроумием, лишенный юридического значения. А по существу обвинение было не право, и суд не осудил никого более чем на 2 года лишения свободы.
Второй эпизод смешон характером дела, а не поведением студента-практиканта.
