Я кивнул и кое-как с невероятно огромным усилием отодрал себя от кровати. Изначально планировалось встать, но вышло только сесть и то с трудом. Вокруг всё сразу же закачалось и закружилось. Показалось, что вот-вот свалюсь с кровати, но я все ещё был полон совершенно безумной решимости встать. Мне жизненно необходимо было найти Аин и… извиниться? Вымолить у неё прощение? Да хотя бы просто убедиться, что она меня не ненавидит. Хотя, чёрт, она имела полное право меня ненавидеть! У Анса тоже хотелось просить прощения, но пока это было бессмысленно. Оставалось наедяться, что действительно только «пока».
— А самоуверенности тебе не занимать, — усмехнулась Уртика, в процессе диалога мы успели перейти с «вы» на «ты».
Её руки совсем слегка надавили мне на плечи и я тут же рухнул обратно на подушку. Вращение вокруг начало потихоньку замедляться. Зато по телу начала разливаться тупая ноющая боль, словно разбуженная резкими движениями.
— Пытаться сразу же вскакивать с такими-то ранами… — Уртика покачала головой. — Ты, конечно, парень живучий, но не настолько же.
— А какие у меня раны? — настороженно спросил я.
До меня медленно начинало доходить, что тело уж слишком слабое и обессиленное, что нечто, мешавшее дышать полной грудью — крепко стянутые бинты. А ещё мне очень не понравилось, как посерьёзнело лицо Уртики после вопроса о ранах и то, как Фрея потупила глаза.
— Скажу, как есть, — выдохнула Уртика, — ты ухитрился заработать целый комплекс всевозможных ранений, которые и по отдельности-то чаще всего являются смертельными. У тебя две глубокие сумрачные раны и сильнейшее ментальное выгорание.
Эти название мне мало что сказали, но, судя по голосу Уртики, мне стоило благодарить Эрну за то, что я выжил.
— Раз ты не из нашего мира, я поясню, — продолжила Уртика, поймав мой недоумевающий взгляд, — сумрачными ранами называют раны, оставленные любыми поражениями Моркета. Очень опасная вещь. Заживают медленно, при этом задевают не только тело, но и ауру. А выгорание чуть более расплывчатый термин. Есть разные виды. Но конкретно у тебя оно вызвано тем, что ты пропустил через себя больше энергии, чем можешь выдержать.
Вот интересно, то, что я из другого мира известно только Уртике, или об этом знает уже весь замок? Но это сейчас неважно, важно другое.
— Это как вообще? — спросил я.
— Ты разом высвободил не только всю энергию, что была в активном запасе, но и огромное количество пассивного магического запаса, ну или жизненной энергии, — ответила Уртика. — Хорошо, что тело просто не разрушилось.
— А разве могло? — в голосе слишком явно зазвучали истерические нотки.
— Ох, как бы это понагляднее объяснить, — Уртика задумалась на пару мгновений. — Ну вот допустим, твоё тело — это свечка, а использование активного запаса — зажигание фитиля. Общий запас магии — это, допустим, костёр. А теперь представь, что будет, если свечку не аккуратно от костра зажечь, а бросить в него целиком.
Я нервно сглотнул. Кажется, благодарить Эрну действительно стоило. Я явно опять подсократил себе жизнь. Причём достаточно хорошо так подсократил. Даже не буду спрашивать насколько — только зря расстраиваться. Надеюсь, хотя бы, чтобы добраться до этого их Сердца мира, хватит, а то как-то глупо выйдет.
***
Первые дни в Рейнгардском замке были больше похожи на смутный, повторяющийся сон. Я просыпался, через силу впихивал в себя еду, подвергался тщательнейшему осмотру Уртики, пил какие-то мерзкие на вкус зелья и снова засыпал. И так по кругу. Сны мои были больше похожи на бред — неясные обрывки каких-то событий, чьи-то голоса, образы. Всё забывалось почти мгновенно, стоило мне проснуться, но оставляло после себя тягостное чувство.
Заняться тут было особо нечем. Так что в те короткие часы, в которые я всё же ухитрялся не спать, мне оставалось разве что росписи на стенах рассматривать. Причём максимально внимательно и сосредоточенно, потому что иначе в голову начинала лезть всякая дрянь.
Витиеватый узор на стене, в который сплетались бледно-синие линии, настолько глубоко врезался в память, что я без труда мог бы воспроизвести его с абсолютной точностью. Да и, пожалуй, всю остальную обстановку тоже. Огромная кровать с балдахином из тяжёлой тёмно-синей ткани, прямо напротив неё, справа, достаточно большое вытянутое вверх окно, рядом с ним книжный шкаф с пустыми полками. Почти всю противоположную стену занял массивный резной шкаф для одежды. Думаю, даже если бы я ухитрился притащить сюда всю свою одежду и из этого, и из прошлого мира, она бы заняла от силы половину этого шкафа.
Ещё в комнате было кресло, письменный стол и две двери — одна в коридор, другая в ванную. До последней после нескольких попыток я даже научится добираться сам. Но единственным никогда не пустовавшим предметом мебели — кроме кровати, конечно — был прикроватный столик. На нём уместилось штук шесть флакончиков со всевозможными зельями, каждое из которых было одно отвратнее другого.
