Если подумать, даже если бы он честно послушался Ви, у него всё равно бы ничего не получилось: так что он даже не соврёт. От одной мысли о том, что за дверью три человека знают, зачем он закрылся в ванной, и ждут его, у любого нормального человека пропадёт желание.
Выждав положенное время, парень выглянул в спальню. Три пары глаз испытующе посмотрели на него. Он вообще редко краснел — такой тип кожи, или кровеносной системы, или ещё чего-то, — но от этого молчаливого вопроса кровь так и бросилась ему в лицо. Хорошо, что на нём был слой тонального крема, хотя, возможно, всё было видно даже сквозь него. Макс был готов сквозь землю от стыда провалиться. Он отрицательно покачал головой.
Соня и Игорь с трудом скрывали смех, Воскресенский же смотрел на него так, словно готов был расстрелять на месте.
Фотограф, расслышав сдавленное фырканье за спиной, гневно обернулся к ассистентам:
— Брысь отсюда! Оба! — Он снова взглянул на Макса и ткнул в его сторону пальцем: — А ты — снимай штаны и марш в кровать! Свет сейчас будет. Придётся снимать, что есть. Ну что за недоделанный, сил моих больше нет!
Ассистенты скрылись в соседней комнате. Макс, помня совет Сони в таких ситуациях молчать, разделся, сел в кровати, как нужно по сюжету, и поднял глаза на Воскресенского. Тот, оказывается, всё это время смотрел на него. Ви покачал головой:
— Откуда только тебя выкопали?.. У меня худшей модели в жизни не было. Даже подрочить сам не может!
Макс опустил глаза:
— Вы бы сами-то смогли? Когда три человека под дверью подслушивают?
— Что?! Подслушивают? — возмутился фотограф. — Делать нам больше нечего, как только подслушивать твои жалкие… как их… потуги!
Парень с ненавистью посмотрел на него:
— Ну так и фотографируйте давайте! Вы же у нас гениальный фотограф! Это мы вокруг все жалкие людишки, и потуги у нас жалкие.
Хотя Макс не надеялся ни на какой эффект, его слова, судя по всему, немного осадили Воскресенского. Тот немного постоял посреди комнаты, а потом подошёл к кровати и сел в изножье.
— Я знаю, что ты стараешься, — уже более спокойно заговорил он, — но одного старания недостаточно. «Я старался», «я пытался», «я потратил кучу времени» — это не имеет значения. Значение имеет только результат. Заказчик не принимает оправданий. Я тоже.
— Я правда не знаю, какое вам выражение лица нужно. Вам всё неладно…
— Я тоже не знаю, — признался Ви. — Но когда я его увижу, то пойму, что это оно.
Фотограф откинул одеяло в сторону.
— Эй, вы чего? — Макс попытался натянуть его обратно себе на ноги и живот.
Ви задержал его руку:
— Тихо, тихо… — В его голосе, в силе его рук было что-то такое, чему Макс не мог противиться. Он замер, напряжённо глядя в светлые глаза Воскресенского.
Фотограф пересел ближе к нему. Его пальцы скользнули по животу Макса. Тот заметил, что на ладони тоже были следы от ожогов, две тонкие параллельные полоски. Парень смотрел на эту руку, словно заколдованный, почти не чувствуя прикосновений, словно и не его вовсе трогали сейчас эти пальцы, спускаясь вниз. Он в буквальном смысле забыл, что надо дышать.
Он понимал, что так нельзя, и всё-таки позволял… Как тогда, в гостинице, позволял целовать себя, потому что это было и сладко, и стыдно, и остро до дрожи и потому, что в глубине души он хотел этого: хотел, чтобы именно этот человек — нет, даже не касался его, не целовал, — относился к нему с настоящим вниманием, а не как к вещи.
Воскресенский обошёлся без каких бы то ни было прелюдий: его ладонь бесцеремонно легла на член парня и начала поглаживать его с нежным, но сильным нажимом. Макс рванулся в сторону:
— Не надо… пожалуйста…
Голубые глаза посмотрели на него искушающее, с насмешливым вызовом:
— Решил, что справишься сам?
Макс сглотнул и закрыл глаза. Он не мог пошевелиться. Он просто продолжал прислушиваться к своим ощущениям, и они были удивительными, словно погружение в тёплые объятия. В следующую секунду он почувствовал, что от прикосновений Ви его член начинает твердеть, наполняясь желанием. Где-то в фоновом режиме проносились мысли о том, что это отвратительно, это невозможно: стояк от того, что его трогает мужчина, тем более — сволочь Воскресенский… Но ему было всё равно, потому что возбуждение было сильнее, в сотни раз сильнее, чем какие-то там мысли.
Он осмелился посмотреть на Ви из-под полуопущенных ресниц: тот не сводил с лица Макса пристального взгляда, словно хотел разглядеть и запомнить каждую его чёрточку, каждый оттенок чувства. Он крепко обхватил член Макса и быстро, ритмично двигал ладонью, уже слегка влажной от выступивших капель смазки. В его движениях было что-то не то чтобы торопливое, но очевидно нацеленное на результат — он делал то, что даст потом хорошие кадры. В отсутствии чувств было что-то унизительное, и эта отравленная смесь восторга и унижения лишь подстёгивала эмоции Макса.
Он непроизвольно склонился вперёд, чтобы быть ближе к Воскресенскому, и с его губ сорвался тихий вскрик.
— Не так громко, — прошептал Воскресенский. — Всё слышно…
