В итоге, когда Макс вошёл в спальню люкса, один его угол существенно отличался от прочей пышной и несколько игривой обстановки. От неё осталась лишь прикрывающая часть окна штора холодного лилового оттенка (ею заодно замаскировали край натянутого фона), само окно, начинавшееся от самого пола, и кровать с высоким изголовьем из серебристого дуба, украшенным скромной резьбой. Кровать была застелена однотонным бельём жемчужно-серого оттенка.
Весь этот угол словно попал сюда из совершенно иного номера — стильного, строгого, аскетично-прекрасного, хотя и не без изюминки.
Воскресенский сидел в противоположном конце комнаты и с раздражённым видом созерцал получившуюся декорацию. Как пояснила по дороге Соня, он не привык работать в таких условиях, «сочиняя» интерьеры из подручных средств.
Для съёмок Максу опять пришлось раздеться догола, но на этот раз ниже пояса он был прикрыт тонким одеялом. Слева от него, ближе к окну, из подушек сложили нечто, напоминающее очертания второй человеческой фигуры. У Сони был даже припасён каштановый парик, который можно было положить на подушку так, чтобы было похоже, что рядом на самом деле кто-то лежит.
— Я и сама могла бы тут полежать для большей правдоподобности, — хихикнула она, подавая Максу чашку с чаем: он должен был сидеть на постели и держать её в руках.
Макса ничуть бы не удивило, если бы Воскресенский для «вживания в образ» уложил в постель по соседству с моделью обнажённую барышню. Но по какой-то причине маньяк-фотограф от этого
воздержался.
Ви выгнал из спальни всех, кроме Макса, Сони и Игоря — в том числе и Стаса, который вдруг пожелал присутствовать на съёмках. Дядя в итоге уехал в офис.
Фотограф выглянул в окно:
— Рано, свет ещё не тот. Будем пока делать пробные кадры, чтобы определиться с позой и потом не терять на неё время.
Сюжет был простой: глоток освежающего и бодрящего чая после ночи любви. Правда, Макс не совсем представлял, какое у него должно быть выражение лица. Начать с того, что этих ночей в его жизни было не так уж много и кончались они отнюдь не расслабленным распиванием чая в постели, а торопливыми сборами, пока не пришли родители девчонки, или ещё чем-нибудь в этом роде. Но он фильмы смотрел, книги читал, поэтому старался придать лицу умиротворённое, слегка мечтательное выражение.
Естественно, Воскресенский не был доволен.
— Не пойдёт! Совершенно идиотская ухмылка — как будто тебе первый раз дали! Немного спокойнее, сдержаннее… Теперь как будто вообще не дали. И плечи! За плечами следи, опять напряглись!
Фотограф поглядел на часы.
— Так, времени у нас мало. Скоро будет нужный свет, а он мне тут рожи корчит — одна страшнее другой! Что будем делать с этим недоумком? Вот бестолочь!
— Макс, — протянула Соня, — ну что ты, правда, как буратинка деревянный сидишь? Разве такое лицо должно быть?! Оно у тебя как каменное, помягче надо…
Ви стоял рядом с ней и задумчиво тёр переносицу.
Макс дослушал Соню и уже хотел ответить, что расслабленное лицо Воскресенский только что называл дебильным, но не успел…
— Иди вон туда, в ванную, — указал пальцем на дверь фотограф.
— Зачем? — спросил Макс.
— Сам знаешь зачем! Не пять лет. Или тебе, как умственно отсталому, всё объяснять надо?
— Вы что, издеваетесь? — не веря своим ушам воскликнул Макс, до которого дошло наконец предложение Воскресенского.
— Это ты надо мной уже месяц издеваешься! — рявкнул фотограф. — Иди и займись делом! Хоть на это-то ты способен? Бездарь!
В комнате повисла тишина. Макс тяжело дышал, силясь взять себя в руки. Он с минуту сидел и тупо смотрел на Воскресенского, который отвернулся в сторону и как ни в чём не бывало щёлкал какими-то кнопками на фотоаппарате, словно не сомневаясь в том, что его приказ будет выполнен. Это было настолько унизительно, что Макс даже не нашёлся что и ответить. Ему на эту тему даже заговаривать было стыдно… Потом он заметил, как Соня, ожесточённо гримасничая, кивает в сторону двери в ванную, мол, иди, не тяни.
Он ещё несколько секунд посидел, сомневаясь, но потом откинул одеяло, подцепил лежавшие неподалёку джинсы, быстро натянул их (интересно зачем? кто его здесь ещё не видел?) и ушёл в ванную. Разумеется, он не собирался следовать совету Воскресенского… Не будет же фотограф его лично контролировать! Можно просто постоять тут минут пять-шесть, а потом объяснить, что ничего не получается, мол, члену не прикажешь…
После нескольких недель съёмок Макс уже свыкся с приёмами Ви и понимал, почему тот требовал полной реалистичности — ради потрясающе живых снимков. И да, он согласен, что после секса на лице появляется особое выражение. Но это уже переходило всякие границы! Он не эксгибиционист какой-нибудь, чтобы почти прилюдно заниматься мастурбацией! Воскресенский просто сумасшедший… И страшно подумать — всё это ради рекламы чая. Чая! Кому какая разница, что за лицо у него будет? Никто не будет всматриваться в такие детали!
