Однажды утром (на закате?) Габриэль услышал звон бубенцов прямо под окнами. Сполз с кровати и подошёл к окну. Раздвинул шторы, и свет ударил в лицо, Габриэль ослеп и хотел уйти, но звон бубенцов сделался громче. Прозрев, Габриэль увидел во дворе подъехавшую к дому карету. На её крыше был шпиль с двумя переплетёнными друг с другом змеями. Карета была из храма.
Сердце юноши едва ли не остановилось
Солнечный день обрушился громовыми раскатами.
Папа умер.
Габриэль не почувствовал ни ужаса, ни облегчения. Он стоял и смотрел на карету, как из неё выходит сама верховная жрица, и по мере того, как она приближалась к их дому, догадка не-волшебника укреплялась. Обычно, о смерти родственника сообщали служители храмов. Считалось, что они делают это деликатнее лекарей, но сама Тиоланта сообщала о смерти всего дважды. Когда умер настоятель главного храма Тэо и один из ведущих лекарей с мировым именем. Сейчас она пришла в дом, чтобы сообщить о смерти самого известного в Тэо алхимика.
Папа умер в лекарне. Не дожив два года до обещанных ему сорока.
Один, не попрощавшись. В холодной палате, обставленной полками с лечебными снадобьями. Умер, не зная, что умирает. Или зная, что ещё хуже. Было ли ему страшно? О чём он думал? Что хотел сказать? Смотрел ли он в потолок, или, быть может в окно? Был ли с ним рядом хоть кто-то? С мыслями о чём или о ком он умирал?..
Габриэль ощутил, как сильно держится за подоконник, только когда почувствовал в пальцах боль. Он разжал руки и чуть не упал. Пол под ногами качнулся, стены сдвинулись и поплыли.
На первом этаже хлопнула дверь. Голосов не было слышно.
Габриэль вышел в коридор и пошёл к лестнице. Тиоланта стояла в прихожей. Она была одета в длинные светлые одежды, её золотистые волосы покрывал капюшон.
Габриэль не видел лиц Тины и Хорькинса, они стояли к нему спиной. По дому безликими тенями ходила прислуга.
«Слуг так много, — подумалось Габриэлю, — а ведь отец знает их всех по именам!»
Жрица была похожа на мраморное изваяние, она говорила, и выражение её лица оставалось непроницаемым, холодным, и сколько Габриэль не приглядывался, он не мог отыскать… чего? Участия в скорби? С таким же выражением лица она стояла в храме, когда пелись молитвы, с таким же лицом слушала мольбы Габриэля, и каждый раз давала отказ. Габриэль читал по её губам, выхватывая только отдельные фразы: «Умер ночью… ничего не могли сделать», банальное до тошноты, и вдруг понял, что если она немедленно не уйдёт, он сам вытолкает её за дверь, и не важно, какие будут последствия.
Словно услышав отчаянный крик мыслей, жрица подняла голову, и увидев Габриэля на верху лестницы, улыбнулась. Лицо её просветлело. Она жестом отстранила Хорькинса и пошла к Габриэлю.
Чем ближе она подходила, тем сильнее Габриэлю хотелось уйти или столкнуть её с лестницы, всё, что угодно, чтобы не слышать обязательных соболезнующих речей. Но он не мог сдвинуться с места. Он не чувствовал ног, но и не падал, он прирос к полу, и сердце тянуло вниз. Её лицо склонилось над ним, и губы шевелились — она говорила. Как по правилам, сперва выразила соболезнования, потом сказала, что знала Рая при жизни и любила, кажется, что-то добавила про похороны и наверное предложила свою помощь.
Почему кажется? Почему, наверное?
Габриэль уставился в её лицо, пытался сфокусироваться на ее голосе, но внезапно перестал понимать, что она говорит. Её губы твердили какие-то незнакомые фразы, хотя до этого он был уверен, что Тиоланта говорила о похоронах. «Габриэль» — прочитал по её губам Габриэль своё имя. Жрица повторила его несколько раз и обеспокоенно вгляделась в его лицо
— Приветствую вас, госпожа, — опомнился юноша и учтиво поклонился ей в ноги. Взгляд сосредоточился на её сандалиях. Зашнурованных, обычных, с деревянной подошвой. Такую простую и дешевую обувь Габриэль видел разве что на жителях нижней части Долины.
— Он просил передать, что получил все твои гостинцы, и скоро вернётся домой, — сказала жрица, возложив руку на его голову — у жрецов так было принято, когда кто-то кланялся им в ноги.
Габриэль выпрямился.
— Вы о ком?
— О том, кого ты называешь отцом, — сказала она. — Со дня на день он будет дома. Ты внимательно слушал меня, Габриэль?
— Он жив?!
Лицо её омрачилось. Она поняла, о чём мог подумать юноша, и взяла его за руки, словно собираясь дать благословение. Этот интимный жест — прикосновение к ладони незнакомца — разрешался только жрецам. Считалось, что жрец — это отец и мать, старший брат и старшая сестра, перед кем не должно стесняться и кому можно доверить ладонь.
— Проводи меня, где мы можем поговорить. Наедине, — она строго посмотрела куда-то вниз, и проследив за её взглядом, Габриэль увидел поднимающегося по лестнице Хорькинса. Хорькинс замедлил шаг, потом вовсе остановился.
Габриэль провёл Тиоланту в свою комнату и запер дверь.
