Так непривычно было видеть верховную жрицу в собственной мрачной спальне. В полумраке она выглядела как божество, а её глаза почти прозрачной голубизны слегка освещали строгую чистоту лица. Точно забытое воспоминание, такое родное, домашнее и детское — Тиоланта стояла посреди комнаты, словно всегда находилась здесь.
Габриэль не помнил, какой была его мама. Папа говорил, что Диана умерла, когда Габриэль был младенцем. Габриэль видел её портрет, видел, как она, кружится в свадебном наряде с папой, таким молодым и немного смешным в тогдашних круглых очках. Габриэль не мог запомнить её лица. Не мог вообразить её живой. Не мог представить ни одну женщину в роли матери. Даже милую Тину. «Мама» была мифическим существом из легенд, кем-то, кто не может существовать в реальности.
Находившаяся в комнате Тиоланта неожиданно вызвала странные, доселе незнакомые чувства, и укрепила их, когда обратилась к Габриэлю домашним, будничным тоном, голосом, который Габриэль прежде не слышал:
— У тебя всегда так темно? — не этот голос он слышал на религиозных службах, не этим голосом Тиоланта давала отказ исцелить отца.
Габриэль раздвинул шторы. Солнечный свет обнажил пыль. На полках, на подоконнике, на столе. Её присутствие удручало, и чем толще становился слой пыли, тем сильнее росло бессилие. Когда Габриэль смотрел на пыльные полки, ему хотелось плакать и спать.
— Чем я заслужил ваш визит?
Он смотрел на неё, а чувство росло и крепло. Она слишком уместно смотрелась в его берлоге. Это было так прекрасно и так неправильно.
— Тот, кого ты зовёшь отцом, попросил проведать тебя. Тебе скоро шестнадцать, и ты знаешь, что тебя ждёт.
— Знаю. Изгнание. Последнее время все только об этом и говорят.
— Когда я увидела тебя впервые, я сразу поняла, кто ты, — её взгляд сосредоточился на дальней точке, а голос доносился как из омута памяти. — Хорькинс принёс тебя в храм, ты был совсем крохой… но я сразу тебя узнала. Эти Манриольские черты трудно не узнать. Я узнала тебя ещё до того, как увидела ваш герб на твоей пелёнке.
Габриэль поморщился, вспомнив, что Хорькинс не только друг его отца, но ещё крёстный Габриэля. От этой мысли сделалось паршиво. Будь Габриэль старше, он бы ни за что не допустил, чтобы Хорькинс стал его крёстным. Этот капризный южанин, завистливый пьющий лжесловиц, наверняка тайно ненавидевший Габриэля и всю его семью.
Габриэль очнулся от того, что Тиоланта гладила его по щеке. Её пальцы были прохладными. Габриэль хотел отстранить её руку и уже открыл рот, чтобы вежливо попросить не трогать его, заглянул ей в лицо… и перед его мысленным взором вдруг разгорелся огонь, а лицо Тиоланты исказилось ужасом. Её светлые очи на испачканном сажей лице казались светлее, прозрачнее, и она смотрела сквозь слёзы, но не Габриэля, а куда-то поверх него. Её холодные пальцы касались его щеки, так же, как и сейчас, а потом она прижала Габриэля к груди, и всё резко потемнело. Нарастающий ужас поднялся откуда-то снизу и расплескался под рёбрами. Запахло пеплом и едва уловимо — ритуальными курениями.
— Я не поз…лю …ить мо… …на! — это был её крик. Он прозвучал неразборчиво, но громко, словно на самом деле.
Что, что она прокричала?
— Всё нормально?
Видение сгинуло, точно кошмарный сон про лес и кота. Габриэль часто заморгал. Отблески огня ещё танцевали по комнате, становясь всё тусклее, пока совсем не погасли.
— Я не расслышал, что вы сказали, не могли бы вы повторить.
— Я была в плену Чёрной Кобры, — повторила жрица. Меж бровей и на лбу появились морщинки, и в этот момент Габриэль подумал, что Тиоланта намного старше его отца и даже дедушки. Светлые маги, равно, как и тёмные, старятся очень медленно. — Мало, кто знает об этом, но за эти три года я видела все ужасы этого мрачного места. Меня спас Раймон. И его армия. Рай лично выводил меня из подземелья.
— И после этого вы не можете исцелить?! — гнев вскипел всего на секунду. За эти несколько дней Габриэль разучился сохранять чувства дольше нескольких мгновений.
Последние дни им владело бесчувствие. Оно тянуло в спасительный сон, в покойную темноту, откуда не хотелось возвращаться. Просыпаясь, Габриэль старался снова скорее заснуть и зачёркивал дни в календаре на двери.
Тиоланта покачала головой.
— На нём тяжкий грех. Ни я, никто другой не может его исцелить. Я пыталась помочь несколько раз, но не смогла даже замедлить его болезнь. Я не желаю ему зла, Габриэль. Я не вправе помочь ему, ибо сама Двуликая не даёт мне этого сделать.
Они долго молчали. Габриэль представлял, какое количество чернокнижников умерли от изобретения Раймона. По численности мертвецы превышали численность Далагонда — самого густонаселённого города Тэо.
— Ты очень похож на отца, — ворвался в его размышления голос верховной жрицы. — И я не хочу, чтобы ты повторял его ошибок.
— Я хочу спасти его.
— Ценой чего?
Габриэлю представился мёртвый кот. Его последние судороги и последний укус. Он испугался, что Тиоланта знает. Но Тиоланта не знала и не могла знать
