И тогда казалось, что этот бант на косице и уточка, паясничество и порой насмешливый тон — всё это несет глубокий, не постижимый разуму тайный умысел. Безобидный кашляющий алхимик — а может, злой гений под маской невинности? Не будь этой уточки и банта на косице, идиотской шутки, рассказанной с главной сцены перед самой Тиолантой — что если без всего этого Раймона Манриоля сочли бы слишком опасным? Ходило много теорий. Некоторые считали, что Раймон не так безобиден, а болезнь его и этот спектакль одного актера — часть какого-то мрачного плана. Ходили даже слухи о некотором «Тайном ордене фарфоровых уточек», где игрушечной птичке предписывался жуткий, порою даже оккультный смысл.
Всё было намного проще, но простота лишала теорию о «тайном ордене фарфоровых уточек» всякого смысла.
Вернувшись после лекарни домой, Раймон искал сына. Как обычно — сначала к нему. Как тогда посреди ночи после командировки. Габриэля никто не видел, Тина плакала о коте, Хорькинс опустошал винный погреб, люди из прислуги не помнили, когда видели мальчика в последний раз. Тина, увидев в руках Раймона рабочий портфель, отхлыстала его заплаканным платочком.
— Да как ты посмел! после лекарни! да на работу!
Он утешил её и зашёл в свою комнату. Сквозь шторы свет едва проникал, создавая тёплую, но печальную атмосферу. За мебелью прятались железные монстры, накрытые белыми простынями. Раймон улыбнулся коллекции из четырнадцати уточек и вынул из кармана пятнадцатую, поставил рядом и легонько щёлкнул её по клюву с колбой. Обернулся и испуганно выругался, увидев Габриэля, что сидел на его кровати. Не то, испугался, что не ожидал его видеть здесь, не то от его внешнего вида: кончик носа — красный, глаза воспалённые, волосы секущимися прядями, острыми, как клинки.
— Весь нечёсаный, что же такое… ты не болен? — Раймон принялся распутывать его колтуны, а потом схватился за ножницы. Пришлось взобраться на кровать с ногами, усесться позади него, чтобы было удобнее. Габриэль тихо помотал головой. От родительских рук не пахло ни лекарствами, ни лабораторией, ни мылом, что было странно. Слушая его тихий голос, Габриэль смотрел в пустоту.
— У Тины кот умер, — сказал Габриэль тихо. — Похоронили в лесу.
— Мне жаль… он прожил долгую и счастливую жизнь. Нам стоит радоваться, что он был с нами и иногда гадил в мои парадные туфли. Светлой радуги, Ло…
Прикосновения к волосам были аккуратны и незаметны.
— А Новелу форточку разбили. Ты знаешь?
— Да ладно! У него ж пять псин. На всех чужих бросаются! Может, через забор кинули?.. Он ничего не говорил… Давно разбили, не знаешь?
Габриэль шмыгнул носом и не ответил. Новел ничего не сказал. Почему? Из уважения к Раймону? Жалея его, что ему и так достался самый отвратительный в мире сын? Раймон притих, насторожился, и ножницы перестали щёлкать. Он отложил ножницы на тумбочку и опрокинул сына на себя. Габриэль упал, как безвольная марионетка. И хуже всего, что уже не смог (не захотел?) отстраняться. А сделать это было необходимо, ведь иначе отец заметит… это его расстроит.
— Ты что плачешь, дитя? — голос был осторожен, вкрадчив. Рука скользнула по лбу и замерла на там, где начинались волосы.
Заметил.
Нужно было уйти.
Спрятаться.
Не попадаться ему на глаза.
Хотя бы какое-то время.
— Я расшиб Хорькинсу лоб, — не-волшебник смотрел на штору, как она то надувается, то спадает, ослабевает и тихо-тихо колышется.
— Дверью?
Конечно, Хорькинс едва ли не с порога нажаловался. Габриэль увернулся, когда его погладили по голове. Не это он заслужил.
— Я специально. Я хотел, — он зажмурился. — Мне так жаль…
— Знаю.
— …что не ударил сильнее! И форточка…
— Кот и форточка, — эхом повторил Раймон и вздохнул. — Я не злюсь на тебя.
Габриэль зарылся лицом в его грудь. Змей прятался в одеялах, но кончик его хвоста оплетал ногу. И Габриэль смог услышать болезнь. Дёрнулся, когда в голову ворвался гул расколотых звуков. Габриэль зажмурился, не в силах терпеть эту муку. Это была не его боль. И от этого казалась больнее.
— Вдребезги, — прошептал и зажмурился. — В кровь.
Змей вынырнул из штанины и спрятался под кроватью. Страшные вибрации покинули разум, и Габриэль обмяк в родительских объятьях, как если бы потерял сознание, на самом деле лишь обессилел. Все эти дни проходили в напряжении, которое копилось, а сейчас оно отпустило.
Они сидели на кровати. Пускай, другие мотыльки бились о стекло. Габриэль горел в этом костре и сгорал так же быстро, как отец сгорал от болезни.
Габриэль пытался запечатлеть этот момент в памяти. Запомнить прикосновения его рук. Тембр его голоса. Железные монстры безмолвно напоминали о неизбежности, и как Габриэль не прятала лицо за отцовским плечом, как не пытался спрятаться под его косицу, монстры стояли рядом и давили молчанием. А рука вопреки наказанию гладила волосы и плечо. И голос шептал. Ласково, нежно. Обволакивал, как море разбитые скалы. Дыхание обжигало макушку.
