Изгой полностью

Миссис Бодрийяр, теперь пережившая не только смерть мужа-тирана и сына, но и единственного внука, лишилась каких-либо эмоций и переживаний. И, несмотря на то что ее руками не совершалось преступлений, сама она уже давно была таким же призраком во плоти, как и ее старший ребенок.

Как только женщины прошли к кладовой, на пороге теперь главной комнаты этого дома вырос домашний монстр. Волосы мужчины теперь не представляли собой эксцентричной косматой прически, а были скомканными, давно отросшими и беспорядочно свисали вниз. Лицо его было грязным и исхудавшим до неузнаваемости. Глаза, сплошь покрасневшие и воспаленные, светились опасностью.

– Уйди, – холодно и гулко приказала ему мать.

– Зачем вы пришли? – с гортанным рыком спрашивал ее последний отпрыск.

– Я сказала тебе уйти, – повторяла Лина.

Потратив пару мгновений на то, чтобы осмотреть двух женщин, что теперь доживали свой век в рукотворном кошмаре, Герман пугающе улыбнулся:

– Ну что ж. Проходите, мама.

Пропустив родительницу вперед, мужчина дотянулся до верхней полки в кладовой, где была припрятана веревка.

Достигнув точки невозврата, он хотел, чтобы женщина стала свидетелем того, как последняя производная их с Николасом уродливого союза будет уничтожена навсегда.

«Доктор Боулз: (глухо) И что же, ты полагаешь, что мать Германа желала сыну смерти?

Джереми: (слабо) Откуда мне знать? Я не был в ее голове.

Доктор Боулз: Но в голове ее сына – был? Джереми: Я располагаю его мыслями, это верно.

Доктор Боулз: (после паузы) Джереми, ты уверен, что не хочешь мне ничего больше рассказать?

Джереми: Да.

Доктор Боулз: Моя практика показывает, что когда пациенты твоей категории говорят вслух о самоубийстве как о чем-то вполне существенном, я должна обратить на это особое внимание.

Джереми: (молчание)

Доктор Боулз: Я предполагаю, что нам потребуется изменить подход к твоей медикаментозной терапии.

Джереми: Что это значит?

Доктор Боулз: Я попрошу увеличить дозировку на полкуба, и все будет в порядке.

Джереми: (шепотом) Это шутка?

Доктор Боулз: Нет, Джереми, я предельно серьезна.

Теперь ты будешь сразу засыпать, и никакие страшные картинки не будут тебя беспокоить.

Джереми: (резко переходя на крик) Вы сами себе это кололи?! Вы знаете, что это?!

Доктор Боулз: Это антипсихотик[35]. На него – не может быть аллергических реакций. Ничего плохого не произойдет.

Джереми: (продолжая кричать) Вы не представляете, о чем говорите! Вы не понимаете!

Доктор Боулз: (неопознанный стук) Конец записи».

Я подскочил с кровати от резкого звука.

Но, вопреки моим страхам, ничего ужасного не произошло.

Это была сигнализация на машине, припаркованной где-то неподалеку.

За окном начинало светать, а в коробочке оставалась всего одна кассета.

Та, ради которой, как я предполагал, и было затеяно все это мучительное аудио-погружение от Оуэна.

Повышенный уровень чувствительности сыграл со мной злую шутку. Мои руки тряслись, голова начинала гудеть, а в желудке предательски ныло. Каждый прожитый тем парнем из не такого уж и далекого прошлого кусочек боли я мог с легкостью соотнести с собой.

В этой связи, в противовес с трагедиями Бодрийяров, ничего сверхъестественного не было. Теперь я жалел мистера О, а не Германа. И думал, сколько же приемов у доктора Константина отделяло меня от участи, на которую этого юношу обрекла собственная мать?

«Четвертое декабря тысяча девятьсот девяносто первого года. Пациент – Джереми Томас Бодрийяр, двадцать два года. Лечащий врач – Саманта Боулз. Диагноз: недифференцированная шизофрения. Текущий установленный статус заболевания: манифестация. Срок пребывания в диспансере: десять недель.