– Моя смерть ничего не изменит! – тараторил Гилл, продолжая дергаться на месте. – Всем все равно! Вы не знаете, что такое быть на моем месте. Да ежели вы подкинете им мое тело, они зароют меня, как собаку, на заднем дворе… И будут рады избавиться от позора! Они отметят мою кончину так, словно их идеальный род, наконец, покинуло проклятье!
– Мог бы придумать что-то лучше, Гарри. Весьма обыденно ты сочиняешь. – Герман передернул плечами и сделал театральной жест рукой, приказывая близнецам продолжать.
Второй удар по грудине заставил несчастного шептать.
– Я не лгу. У меня трое племянниц… – парень хрипел, но продолжал говорить. – И ни одну из них я не видел, хотя совсем скоро девочек уже отправят учиться… Я не допущен даже в родительский дом, у меня нет супруги, нет собственных детей… Слоняюсь по улицам, потеряв всякий смысл…
– Работать, я полагаю, ты не пробовал? – Бодрийяр-старший хмыкнул, однако показал Вучичам поднятую вверх руку, временно приостанавливая пытку. – Ручной труд, знаешь ли, одиночество лечит.
– Господь милостивый… – Гилл улыбнулся, обнажая перед своими карателями кровавые зубы. – Должно быть, вы действительно не понимаете. Гарри Гилл – отродье! Не умен, не способен и не угоден ни единой живой душе по праву своего рождения. Об этом знают все – от лавочников до блудниц, спасибо папеньке. Единственный мой путь – воровство. Этим и кормлю свою тушу…
Что-то на секунду вспыхнуло в сознании Германа, заставляя его тонкий силуэт застыть. Отродье. Так называл его Николас столько, сколько он себя помнил. И даже на смертном одре, когда силы покидали старика безвозвратно, тот кричал это слово без единого намека на сомнения. Старший сын позволил отцу превратить себя в чудовище, он выполнял ужасные приказы, пытаясь оправдать собственное существование, но ничего не менялось. Его грехи не заслуживали индульгенции, сколь необходимыми бы они ни были семейному делу.
Однажды он будет готов признать, что каждая крупица принесенной им боли не имела ни единого смысла. Он был человеком, чья жизнь была сломана зря.
– Так значит… – скорее для Вуйчичей, чем для себя, уточнял Бодрийяр. – В работу своей семьи ты не вхож?
– И никогда не был… – пространственно шептал мученик. – Пожалуй, я не прав… Покончите со мной, прошу вас. Сделайте то, на что бы я никогда не решился.
Это был тот единственный раз, когда выверенная и жестокая манера была сломлена. Первый и последний.
Словно огромная птица, мужчина подлетел к теряющему сознание Гиллу и схватил его за грудки:
