Кожа темно-коричневого оттенка покрылась испариной. Достаточно крепкий для своего роста Самир Наороджи держался лучше всех кровных местных, однажды побывавших на чертовом деревянном стуле в проклятом подвале фармации.
– Самир, диалог у нас не клеится! – весело восклицал Герман, не переставая шнырять волчком вокруг своего мученика. – А господин Бодрийяр говорил, что ты отлично владеешь нашим языком и даже умеешь слагать целые сказки.
Братья Вуйчич, вооруженные лишь одним небольшим ломиком (он был в руках у Владана) и собственными кулаками, смиренно наблюдали за процессом, продолжая исполнять скорее роли охранников, но не карателей. С поставленными свыше задачами старший сын Николаса отлично справлялся сам.
– Шайтан[18], – уже не в первый раз за время ужасающего таинства проговорил иностранец. Каждый раз после того, как слово, не требующее перевода, было произнесено, он начинал самозабвенно молиться на хинди.
– Да что же ты все заладил со своим шайтаном! – не выдерживающий отсутствия ярко выраженных эмоций юноша рычал и не мог справиться с тем, что Самир его не боится. – Скажешь о том, что лгал о поставках, или нет?!
Чета Наороджи входила в список доверенных лиц Бодрийяров с тех пор, как великий дедушка Джек основал собственное фармацевтическое дело. Отец Самира поставлял хинин и другое растительное сырье для производства целебных эликсиров и, подобно Николасу, передал прибыльное сотрудничество своему отпрыску. Индийцы представляли собой отвергнутую касту в стране, и лишь немногим из них на самом деле удавалось вывести свой собственный уровень жизни на приемлемый. Совместная работа с такими громкими дельцами была для них большой удачей, и поставки производственного содержимого вот уже почти полвека совершались по выверенному расписанию и очень приятным условиям для обеих сторон.
Однако быстро растущая конкурентная среда в аптекарской отрасли вносила в рабочие процессы свои коррективы, как и обычная человеческая жадность, подкрепленная желанием измученных иностранцев бороться за свое право жить лучше и пребывать наравне с местными. На прошлой неделе хозяин «Фармации Б.» стал случайным свидетелем сделки между Наороджи и владельцами лавки «Петерсон и ко», недавно открытой в соседнем квартале.
И если до Петерсонов Герману и приспешникам в виде братьев Вуйчич еще предстояло добраться, то предательство Самира должно было нести за собой вполне понятный и жестокий исход. Старик Бодрийяр не мог простить вероломства семье, стоявшей у истоков успеха, а теперь намеревалась разрушить то, ради чего он однажды сумел пойти на серию самых страшных преступлений, схема которых с энтузиазмом была передана старшему сыну и должна была процветать.
– Самир, – вновь пространственно начал Герман. – Если мы сможем поговорить открыто, совсем скоро мы отпустим тебя к Макте и малышам.
Но эта уловка была для бывшего «партнера» слишком очевидной. Он знал, что последний луч света, который ему предстояло увидеть, сейчас пытался проникнуть в лоно тьмы сквозь когда-то зарешеченные, а теперь – глухо забитые досками приямки. Черноту процесса не нарушало ничто.
– Ты не услышишь лжи, шайтан, – измученный ударами, которые пока не несли видимых последствий, мужчина держал голову высоко, словно просветление поджидало его где-то наверху, в кабинете Николаса, что располагался прямо над подземельем. – Я делал то, что поможет семье. Оберегал жену и детей.
– Семейные ценности, значит… – молодой Бодрийяр расплылся в кривом оскале. – Ты думаешь, такая исповедь гарантирует оправдательный приговор?
– Не на этой земле будут судить мои поступки, – спокойно отвечал индиец. – И не словами твоими я буду приговорен.
– Наороджи, – палач поневоле покачал головой. – Ты не учел одного важнейшего нюанса, благодаря которому сегодня занимаешь это место.
Герман склонился ниже и вдруг обхватил себя руками, будто в следующее мгновение он отступит, и весь кошмар для недобросовестного торговца мигом будет окончен:
– Я тоже следую семейным ценностям. И смерть твоя – вкупе с другими – убережет меня от участи, что досталась тебе по праву происхождения.
