– Что он ответил тебе на вопрос? – вернулся к теме разговора Герман.
– Сказал, что я еще маловат, однако мой интерес похвален. Показывает меня как истинного мужа. А затем упомянул, что для амурных дел есть отдельное время и место.
Вэл запнулся. На его прежде чрезвычайно бледном от ужаса происходящего лице промелькнуло смятение.
Тем временем стон, порождаемый черным сгустком зловоний, повторился и на сей раз стал громче, словно тот, кому принадлежала эта неразборчивая мольба, приближался к братьям.
– Говори, – надавил старший, не отрывая глаз от Валериана, теперь окончательно загнанного в клетку.
– И однажды он взял меня с собой! Взял к мадам Бизе, – выпалил юноша, неосознанно пытаясь прикрыть лицо руками от великого стыда, что сейчас терзал его изнутри. – Я все видел. Я оставался в передней[22], но видел и слышал все, братец! Клянусь, я не был к этому готов!
– Надо думать, – без тени жалости к любимцу отца произнес молодой мужчина, еле сдерживаясь от того, чтобы сплюнуть отвратительный привкус гнили, образовавшейся теперь на языке. – Отсюда в тебе был столь ранний интерес к связи с Мэллори?
– Я… не знаю, – споткнулся Вэл, сморщившись об одном упоминании о жене. – Не вмешивай ее. Она ни при чем.
Мученические возгласы обратились в мычание. Казалось, что теперь к звукам из тьмы добавились медленные, неровные шаги.
– Он… Они… делали ужасные вещи там, в этом доме. Он не просил меня смотреть, но я не… Я не мог игнорировать это, Герман. Стены этого места пропахли развратом. Стенания стояли у меня в ушах. Мое сознание… было полно ужаса и интереса, одновременно, – младший мотнул головой так, словно пытался сбросить с себя груз откровений. – С тех пор я был там с ним постоянно. И лишь последние три года – бывал… в центре событий.
Больше не в силах сдерживать омерзение, худощавый мужчина сплюнул в сторону тротуара и отвернулся.
Теперь не в силах остановить собственную исповедь, младший продолжал говорить сам. Наводящих вопросов более не требовалось.
– Отец говорил, что так я становлюсь мужем. – Валериан кивал головой, как болванчик, словно пытаясь подтвердить каждую сказанную им фразу. – Учусь быть джентльменом, оправдываю наше доброе имя. Убеждал, что супруги нужны… для других вещей. С Мадам Бизе у него был договор о каких-то процентах, потому как с местным констеблем папу познакомила именно она. Много лет назад, до нашего с тобой появления.
– Причем здесь констебль, Валериан?
– Он… – брат вновь замялся, чувствуя, как каждое сказанное им слово марает обстоятельственную картину все большим обилием мрачных красок. – Клиент Мадам.
– Клиент дома терпимости с особым видом извращений?! – Герман тряхнул головой, последний раз проверяя, не являются ли откровения брата частью отвратительного наваждения, так часто преследующего его ранее. – Ты вообще понимаешь, о чем говоришь, глупый мальчишка?!
– Это ты не доходил до сути того, как все работает, олух! – казалось, что оскорбление пробуждало в юноше то беспричинное самодовольство, которое с младых ногтей в него вбивал отец. – Если ты всерьез предполагал, что казнишь тварей в своем любимом подвале безнаказанно, просто так, то ты в самом деле ни на что более и не годишься! Правильно все о тебе говорил папаша!
Руки старшего дрогнули. Перед глазами залегла молочная пелена решительности, свидетельствующая о том, что моральные принципы можно оставить позади.
Огрубевшая бледная ладонь с шумом приземлилась на смазливое лицо Бодрийяра-младшего. Не ожидав резкого удара, Валериан впечатался в стену. С ужасом он наблюдал за перевоплощением старшего брата в монстра, которого сотворил их общий родитель.
– Еще одно слово, Вэл… – шипел Герман, уродуя собственное лицо жутким оскалом. – И я продемонстрирую тебе то, чем я на самом деле занимался в фармации все эти годы.
Юноша закрывал голову руками, опасаясь следующего карательного выпада, и медленно съезжал вниз по стене. Жалкое зрелище будоражило зверское нутро, но продолжению казни не суждено было свершиться. Тревожный звук, что еще мгновение назад бередил тьму, обрел осязаемый облик.
Перед братьями появился обезображенный образ нищего, с отсутствующими, но все еще протянутыми в сторону людей, ладонями. Образ того, кто скрывался от света в воссозданном зловонном закутке, был покрыт грязью, бесцветными ошметками, которые когда-то служили одеянием и тонкой, блестящей красной пленкой, сплошь объемлющей хрупкое исхудавшее тело. То было грубым последствием то ли ожогов, то ли неведомой хвори, которую бездомный смог перенести.
Не человек, а исстрадавшееся существо. Тот, кто не проживал данную ему жизнь, а выгрызал каждую наступившую минуту, содрогаясь от голода, холода и всеобщего безразличия к собственной судьбе.
Что привело его к такой жизни? И была ли вероятность того, что какое-то время назад он стоял на противоположной стороне этого переулка, на месте братьев Бодрийяров, и с тем же омерзением, что сейчас читалось на лице испуганного Валериана, наблюдал за теми, кого по неизвестным причинам выкинула за борт жизнь?
