Пергамент с Капейского мыса сделался гордостью всего Понта, заморские купцы покупали его по весу золота и развозили по всему миру, а учитель Бион добился от городского совета, чтобы был принят закон, по которому десятину от всего производимого товара ремесленники жертвовали философской школе. Но более не для нужд учеников, излагающих свои ещё незрелые мысли: многие книги и свитки библиотеки от частого употребления и ветхости своей приходили в негодность, и их следовало переписать. Египет же давно был под игом персов, не поставлял папируса, поэтому копировали на дорогой капейский пергамент. Все ученики школы после путешествия по лестнице исполняли ещё один обязательный урок – садились за столы и брали в руки гусиные перья или заточенные ветви таволги, имеющие мякоть, впитывающую чернила.
Арис переписывал книги с превеликим удовольствием, и не только потому, что пристрастен был к доксографии; однажды он открыл для себя таинство самого процесса копирования: переписывая сочинения ветхих философов, он таким образом насыщался изложенными на пергаменте истинами, как если бы они обретали материальное воплощение, чего невозможно было достичь простым заучиванием. Он словно проникал в суть вещей, как в другой мир, и способен был осязать и усваивать его, как всякий человек осязает и усваивает ежедневную пищу, дающую ему силу и энергию. И вместе с тем Арис чувствовал, как собственные мысли приводятся в гармоничный порядок, приобретают научную форму и достаточно легко могут быть отображены в письменном виде.
Когда Бион увёл своих учеников в башню и велел запереться намертво, Арис решил, что предстоит урок доксографии. Изготовившись к священнодейству, он неожиданно был смущён поведением оракула, поскольку тот велел скорым шагом подняться на самый верх, в обсерваторию, где обыкновенно переводили дух перед спуском, откуда наблюдали за светилами и по ночам изучали звёздное небо. Обсерватория представляла собой открытую круглую ротонду с восьмью колоннами, каждая из которой точно указывала стороны света, а два верхних каменных кольца, наружное и внутреннее, имели замысловатые знаки, метки и дорожки, сбегающиеся в центр и будто бы означающие расположение созвездий. Причудливость всего этого каменного письма вызывала много вопросов, ибо ничего подобного не было во всей Элладе, однако Бион скрывал истинное толкование знаков и неохотно объяснял, что обсерватория скопирована с варварской, начертанной в их манускриптах, и он сам ещё не разобрался в сути её многих сакральных тайн. Однако был убежден, что с её помощью варвары каким-то образом добывают время, ибо считают его высшим благом, дарованным богами, и ценят гораздо выше, чем все прочие блага жизни.
В те годы возмужания Арису ещё казалось, что время бесконечно, неисчерпаемо, как воды океана, не подлежащее счёту, словно песок пустынь, и даётся даром, без всяких жертв богам или мзды. Сама мысль о его добыче виделась вздорной и нелепой, как и все прочие варварские нравы.
Из ротонды открывался вид не только на всю Ольбию, но и на хору – её дальние окрестности, заселённые земледельцами, поэтому в обсерватории днём и ночью находился личный дозорный стратега полиса с сигнальным рогом и в алом плаще, который он вывешивал на соответствующую колонну, откуда исходила угроза нашествия неприятеля или в городе возникал пожар. Сейчас дозорный мирно дремал на каменном ложе между созвездий, укрывшись плащом от слабого осеннего бриза. К этому старику ученики давно привыкли, как к прочему оборудованию, предметам и знакам обсерватории, и его не замечали, впрочем, как и он школяров.
– Отсюда мы станем взирать, как под натиском варваров падёт Ольбия, – неожиданно заявил оракул, как обычно, не объясняя причин и оставляя загадки. – Её время кончилось. Кто из нас спасётся от гибели, обязан будет впоследствии поведать миру о злодеяниях варваров. Но прежде пусть помыслит о том, возможно ли добыть время если не для города, который не спасти, – для славной Эллады? Ибо остался совсем малый срок её существования…
Обескураженные, растерянные и устрашённые ученики воззрились на учителя, ожидая неких пояснений, но оракул указал рукой на зарябленную морскую даль, сверкающую за крепостной стеной.
– Да, они выйдут из лимана, – подтвердил Бион, храня полное спокойствие.
К странному поведению оракула Арис давно привык, но тут не выдержал и спросил:
– Веришь ли ты, учитель, в то, о чём сказал сейчас?
Тот вспушил курчавую седую бороду и, нахлобучив до ушей кожаную шапочку, взглянул из-под клочкастых бровей.
– Что тебе сказал Платон, провожая на Понт?
– Платон сказал: «Пусть тебя старец научит ходить и смотреть».
– Ходить я научил, – отозвался Бион. – Настал час учить зреть. И преподнести урок зрелости. Но лестница знаний для этого слишком мала, да и скрипуча. А посему думай над моим словом и взирай на море!
