Более двух лет Бион учил пока что ходить по башенной деревянной лестнице с первого до седьмого яруса, где в открытой ротонде располагалась обсерватория. Собственно, эта скрипучая, старая, вытертая подошвами лестница и была аудиторией, где старец читал свои лекции, причём скрипучим, как он сам, дребезжащим голосом. А именовалась она лестницей знаний. И если, двигаясь по ступеням вверх, учитель вещал о страстях бытия, истории, философии и вольно рассуждал о богах и звёздах, то останавливался перевести дух в ротонде. Спускаясь же вниз, излагал своё мнение о природе вещей, животных и растений и, увлекшись, иногда преображался в варварского волхва, совершая некие ритуальные действа и используя для этих целей предметы, развешанные на стенах. Он стучал в бубны, пропускал сквозь пальцы бечёвки, свитые из овечьих кишок, бренчал камешками, нанизанными на жилку, или колотил молотами друг о друга, совершенно не заботясь о том, понимают ли его ученики.
Каждая ступень на лестнице даже скрипела по-особенному и означала день, каждый пролёт между ярусами – месяц, один полный оборот вдоль стен равнялся времени года. И, наконец, одно восхождение до верхней площадки в ротонде – круглый год. Поднявшись до обсерватории и спустившись вниз, ученики ежесуточно проживали сразу два года, таким образом уплотняя время до его непомерной тяжести. Бион принуждал учеников жить на ходу, то есть слушать, говорить, мыслить в движении, поднимаясь до небес и спускаясь на землю. И если кто-то отвлекался и не мог затвердить урока, повторял это путешествие во времени уже в полном одиночестве и ночью, на ощупь, спотыкаясь и падая. Состояние полного покоя ученики испытывали только в тот миг, когда усаживались в свои келейки и брались за перепись ветшающих пергаментных и папирусных книг.
Шёл третий год хождения по лестнице знаний, но Арису казалось, что он прожил здесь уже триста лет, а оракул ещё не научил его смотреть, что было обещано Платоном. Уроками зрелости, то есть возмужания, Бион считал то состояние, когда ученик обострял своё зрение настолько, что видел суть незримых вещей и предметов.
Философ знал, что за два прошедших века эта башня, впрочем, как и сама Ольбия, выдержала более десятка великих и малых нашествий и многие из них были сопряжены со штурмом. Но ни скуфи, ни их родственным полунощным племенам, ни персам ни разу не удалось овладеть городом целиком. Если даже они прорывались через стену либо стратеги, используя хитрости, сами умышленно впускали супостата в крепость, то взять детинец и тем более башню никто не мог: саженные стены первого яруса, сложенные из дикого камня, и двойные крепостные двери выдерживали любую осаду. Поэтому ученый совет понтийских полисов когда-то решил переместить в эту башню все библиотеки, бывшие на побережье и сильно пострадавшие от прошлых варварских нашествий. И вот уже около ста лет здесь хранили не только сочинения и трактаты ветхих философов, естествоиспытателей и эскулапов, но и провинциальные хронографы, декреты архонтов и прочие письменные источники, добытые в походах. Таким образом философская школа и её ученики стали обладателями самого богатого на Понте Эвксинском и бесценного собрания, где было сосредоточено более двадцати тысяч папирусных и пергаментных книг, свитков, глиняных табличек и даже варварских берестяных грамот, привезённых стратегами из полунощных стран. Кроме того, основатель города когда-то из любви к науке обязал ольбийских и капейских купцов, торгующих во многих странах и землях, выискивать и покупать всевозможные иноземные рукописи, чтобы впоследствии преподнести их в дар библиотеке.
Ещё в начале обучения Бион поведал, что с незапамятных времён, когда берега Понта населяли ясные сколоты, пришедшие откуда-то из глубины неведомых восточных земель, здесь всюду производили пергамент из овечьих и даже бычьих шкур. Именно к ним когда-то прославленный Ясон и снарядил свой корабль в дальнее странствие, чтобы добыть золотое руно. Люди солнца – так себя именовали ясные сколоты – искусно выделанные кожи животных называли не пергаментом, а рунами, поскольку на них записывали свои гимны, летописи, некие таинственные знания и прочие сочинения, но не греческим письмом, а своим варварским – рунами. И здесь, на Понте, ещё сущ был сказ о неких священных рунах, писанных золотом, но не для украсы ради, не драгоценности для, а дабы время не могло стереть сих знаков. И в подтверждение Бион показывал ученикам крохотный сосуд с золотыми чернилами, который он сторговал однажды у ополченца Ольбии, ходившего за добычей к Рапейским горам. Испытывая их, оракул истратил много, но всё же научился писать золотом по пергаменту, используя для этого не птичьи перья, не деревянные и костяные их подобия, а засапожные ножи, которыми сколоты и доныне царапают по дереву свои черты и резы. Проникая в кожу, чернила впитывались и засыхали, образуя тончайшие, как волос, золотые нити, и если начертать множество знаков, уложенных в столбцы, то пергамент и впрямь напоминал овечью шкуру с золотистой шерстью.
