— Не забудь, — сказал он, — что в Совете сидят люди, имеющие за собой богатое криминальное прошлое, до каторжников включительно. За малейшую оплошность и ложь они, не задумываясь, пустят в расход кого угодно. Я сам сидел у Ворошилова[1397] — командующего X армией — в тюрьме на барже целых две недели и едва унес оттуда ноги[1398].
С этими словами он открыл дверь в большой зал, где важно восседал за большим столом, покрытым красным сукном, весь синклит Южного фронта, во главе с командующим, генералом Сытиным.
Мне предложили сесть. Начался перекрестный допрос, продолжавшийся сорок минут. Особенно подробно расспрашивали о моей службе в Главном управлении Генерального штаба VI армии[1399], защищавшей Петроград. Был тяжелый момент, когда я чуть не попался при расспросах о Кавказе:
— Почему вы так рветесь на Кавказ? — спросил Ходоровский.
Я неосторожно ответил, что хорошо знаю этот край, хотя в действительности там никогда не был.
Самые казуистические вопросы задавал Шляпников:
— А вы знаете, что для того, чтобы попасть в XII армию, нужно проехать несколько сот километров по территории, занятой белыми? — спросил он. — Вы не боитесь попасть к ним в плен?
Вопрос был очень щекотливый. Я понял, что настаивать на командировке в XII армию — значит приоткрыть свои карты и сразу же вызвать недоверие Совета. Поэтому я ответил, что не учел конъюнктуры и отказываюсь ехать на Кавказ, предпочитая оставаться в IX армии.
Совету мой ответ, очевидно, понравился. Они предложили мне подождать две-три недели.
— В данный момент организуется караван для отправки в Астрахань. Он будет состоять из восьмидесяти автомобилей и сильной охраны, — сказал Шляпников. — А пока вы отправляйтесь в штаб IX армии в городе Балашов.
Я согласился и, забыв петроградскую травлю, со спокойным сердцем отправился в город Балашов.
7 ноября я прибыл в штаб IX советской армии под командованием Егорова[1400].
В мировую войну Егоров был в чине полковника на Юго-Западном фронте. Ему было 49 лет[1401]. Во время общего развала фронта он приспособился и стал временно командующим пехотной дивизией. После большевицкого переворота — тотчас же объявился у большевиков. Немного выше среднего роста, плотного, коренастого сложения, он имел очень добродушное и симпатичное лицо. Внешний его вид не соответствовал стремлению повелевать и приказывать. Он был всегда в хорошем настроении, весел, вежливо и даже с некоторой лаской обращался с подчиненными. Небольшую бородку он носил в виде бакенбардов — на две стороны. Он был похож скорее на добродушного хохла, чем на командарма. Одевался он довольно неряшливо: брюки-галифе и засаленный френч сидели на нем мешковато. На улице и в помещении он неизменно носил солдатскую шинель и старательно почесывался: насекомые, очевидно, не давали ему покоя.
Оперативные решения Егоров выносил с молниеносной быстротой, однако часто невпопад. Немножко боевого опыта — нахватался в мировую войну, — немного стратегии и тактики, побольше нахальства и смелости — и план Егорова был готов. Удивительно, с какой беззастенчивой смелостью и самоуверенностью он брался за любое оперативное решение. Никаких возражений он не переносил. Все должно было быть сделано так, как он хотел. Принятое решение он всегда с удивительной энергией доводил до конца. Он имел твердый и решительный характер, был чужд всякого подмазывания и лести; действовал всегда открыто и напрямик.
Егоров не только не был поклонником Сталина, но — больше — был его врагом. Прямота и откровенность сделали его жертвой кровавого террора в 1937–1938 годах. Он был схвачен и отвезен на Лубянку вместе со своими тремя заместителями по Генеральному штабу[1402] — Петиным[1403], Межениновым[1404] и Седякиным[1405].
В Первую мировую войну он был прапорщиком запаса инженерных войск на одном из бронепоездов.
Несколько выше среднего роста, крепкого телосложения, с большой окладистой черной бородой, добрыми глазами, он был красив и походил на боярина петровских времен. Ему было тридцать шесть лет.
Храбрый, даже отчаянный, Княгницкий очень увлекался, входил в азарт и, вместо того чтобы управлять армией с командного пункта, выносился вперед, на линию огня, сводя этим самым руководство операцией к роли взводного командира.
Княгницкий отличался большим умом и подвижностью. Не имея подготовки офицера Генерального штаба, он все операции схватывал своей природной сметкой легко и быстро. В оперативных приказах он разбирался незамедлительно и толково. Крупным его недостатком были — большая впечатлительность и подверженность панике, что очень ему вредило.