О том, что Попович был личным другом Махина, свидетельствовало письмо последнего «бабушке русской революции» Е.К. Брешко-Брешковской от 2 января 1928 г. Махин, в частности, писал: «Вас хотел повидать здешний наш друг Андра Попович, с которым я служил еще вместе во время войны на Румынском фронте. Он очень большой мой личный друг. После войны он бросил военную службу и занялся изданием альбома войны[609]. Альбом он подносит Масарику и Бенешу»[610]. В тот же день Махин написал письмо и другому своему другу И.М. Брушвиту: «Наш друг Андра Попович, тебе уже известный, едет в Прагу для того, чтобы поднести Президенту и Бенешу свой альбом. Помоги ему своим советом и связями в том отношении, чтобы об этом напечатали в газетах — наверно можно сделать в “Чешском слове”. Кроме того, помоги ему связаться с легионерами и соколами, чтобы он мог пошире распространить свой альбом. Нужно было бы, чтобы он повидал и генер[ала] Чечека, [Й.] Патейдла и друг[их]»[611].
Сотрудник Махина и его недоброжелатель М.В. Агапов вспоминал о награждении Махина: «Вообще, б[ывшие] офицеры Генерального штаба представляли собой сплоченную группу, которой было присуще чувство солидарности и общности интересов. Однако, судя по всему, Махину многие завидовали и с давних пор относились к нему холодно. Это особенно стало бросаться в глаза, когда Махин получил орден Белого орла III степени с мечами. Как известно, он вручался за военные заслуги. На Румынском фронте Махин служил начальником какого-то отделения связи (телефон, телеграф и т. п.).
Его недоброжелатели спрашивали: о каких заслугах идет речь? Считалось, что Махину помогли “связи”. Так оно и было. На Румынском фронте он познакомился с ген[ералом] Стеваном Хаджичем, подружился с инж[енером] подполковником Андрой П. Поповичем (впоследствии известен как редактор “Военного альбома” и один из активных “борбашей”[612] Св[етислава] Ходжеры[613]). Андра Попович и после войны поддерживал близкие отношения с ген[ералом] Хаджичем. Оба они оказывали друг другу большие услуги. И вот, однажды А. Поповичу пришла в голову мысль вернуть должок своему товарищу… орденом! Я отговаривал Махина, подчеркивая, что не пристало социалисту принимать орден у королевского правительства, а тем более просить об этом. Обращал внимание, что этот орден может дискредитировать его в глазах прогрессивных сербских и русских кругов. Махин на это ответил, что подобные упреки были бы справедливы, если бы ему вручался орден Св. Саввы (в МИДе предлагали и такой вариант). А в связи с вручением боевой награды, присуждаемой за заслуги на поле боя, никто не вправе упрекать его, даже социалисты. Более того, получив Белого орла, Махин приказал на самом видном месте в Земгоре повесить плакат, на котором жирным шрифтом и каллиграфическим почерком сообщалось urbi et orbi[614] о вручении ему награды за военные заслуги.
Мне кажется, что я не ошибся, предположив, что орден послужит поводом для еще более ожесточенных нападок на Махина. Однако ему “высочайшее признание” “военных заслуг” доставляло подлинное наслаждение.
Это обстоятельство, помимо прочего, убедило меня в том, что Махин в душе остался типичным офицером Генерального штаба царской России, для которого нет ничего важнее собственной карьеры и удовлетворения непомерных амбиций. Неприязнь со стороны товарищей в большинстве случае объяснялась завистью, которую вызывал у них более ловкий и удачливый коллега-конкурент. Только такие, как ген[ерал] Стеллецкий, которому война и революция на многое открыли глаза, руководствовались не столько завистью, сколько неприятием оппортунизма.
Во всяком случае, не вызывает сомнения тот факт, что все, кто знал Махина еще в России, не верили в его принципиальность и искреннюю преданность социализму. Для них он оставался оппортунистом, которому, прежде всего, сопутствовала удача и которому при этом нельзя было отказать в находчивости. Все они также предвидели и предсказывали, что Махин, в конце концов, обманет партию эсеров и снова предложит свои услуги Советам»[615].
Думается, попытка Агапова приписать Махину оппортунизм не вполне убедительна. Насколько можно судить, Федор Евдокимович не собирался бороться с властями КСХС, а, наоборот, искал сотрудничества в целях поддержки Земгора и ориентировавшихся на него эмигрантов. Если история с награждением и его последствиями достоверна, это свидетельствует в большей степени о прагматизме Махина, поскольку наличие сербского ордена существенно укрепляло его положение в КСХС. Зависть же правых кругов эмиграции в этой связи не вызывает удивления. Вместе с тем Махин обладал очевидной политической гибкостью.