Ключевым из белградских знакомых Махина, по мнению М.В. Агапова, был директор политического отдела МИД КСХС С. Пеливанович, инициировавший издание журнала «Руски архив» («Русский архив»), о чем пойдет речь далее. По-видимому, эти свидетельства достоверны. По словам Агапова, «еще до знакомства с ним Махин пытался установить прочные отношения с кем-нибудь в Министерстве иностранных дел. Однако и Александр Цинцар-Маркович (впоследствии министр иностранных дел в правительстве Драгиши Цветковича), и Сакович (в то время — начальник балканского отдела), и Илия Юнич (сторонник Степана Радича, впоследствии — помощник главы МИД), хоть и держались любезно и предупредительно, ни в какое сравнение не шли с тем, кем для Махина был Пеливанович. Не следует заблуждаться, будто С. Пеливановича настолько очаровала личность Ф. Махина или его ослепило то, кем был и чем занимался В. Лебедев (правда, отчасти справедливо и это!). Прежде всего, главную роль играли личные интересы, подогретые неуемными амбициями вообще-то совершенно заурядного человека.
С. Пеливанович хотел сделать большую карьеру, его сокровенным желанием было стать послом в Москве.
Махин с Лебедевым убедили С. Пеливановича, что ни один другой кандидат на эту должность (Мита Димитриевич, Ж. Балугджич, Шайкевич) не может считаться ему ровней. Ст. Пеливанович разработал даже свою “концепцию”, которая пригодилась бы ему как послу в Москве, а затем — как министру иностранных дел. Концепция эта сводилась к тому, что признание Югославией Советского Союза предоставило бы ей возможность освободиться от вассальной зависимости от Франции и Великобритании. А зависимость эта тем сильней, чем больше Югославия подвергается непрекращающемуся давлению со стороны своих агрессивных соседей — муссолиниевской Италии и нацистской Германии (в последней нацистский дух породил Гитлера..). Играя на противоречиях между этими великими державами и опираясь на ЧСР и Румынию, Югославия всегда может рассчитывать на что-то большее, не будучи ограниченной в своих действиях. А также не исключено, что можно было бы добиться эффективной помощи от Советского Союза. Подобные идеи неоднократно озвучивались в помещении Земгора. Однажды я имел возможность высказать свое мнение на этот счет в ходе собрания, на котором присутствовали С. Пеливанович, М. Димитриевич, К. Качоровский[619] (русский ученый) и др. Пеливанович не только с готовностью прислушивался к предложениям сотрудников Земгора, но и привлекал их к работе. Махин состоял при нем кем-то вроде консультанта по вопросам СССР, поэтому из министерства ему привозили советские газеты. Прочитав их, он делился с г-ном генеральным директором всем, что считал важным и значимым»[620].
Полковник Е. Э. Месснер, скептически оценивавший начинания руководителей Земгора, вспоминал: «Был организован белградский Земгор… была отпущена ежемесячная субсидия (около 100 000 динар), была нанята квартира в центре города, организована библиотека. Но публика не пошла. Тогда организовали малярные, переплетные и всякие иные курсы с выдачей ссуд и подачек на обзаведение орудиями производства. Кое-кто пошел, но, получив знания и деньги, исчезал, не ставши социалистом. Роль Земгора была столь ничтожна, что Лебедев уехал. Махин продолжал руководить Земгором. Он, как говорили, установил сношения с советчиками, когда в Белград прибыло Торгпредство»[621]. Вряд ли подобную резкую оценку можно считать объективной и справедливой. Роль Земгора в поддержке эмигрантов, в особенности в 1920-е гг., когда многие еще не смогли устроиться в чужих странах, трудно переоценить.