– Чёрт! Вкусно. – Я слизываю с пальцев соус, ловя языком его сочные капли. Замечаю, что Бессонов глядит на меня с открытым ртом, не донося вилку с кусочком рыбы до цели. Проглатываю колкость и из вежливости предлагаю: – Хочешь, дам укусить?
Неожиданно он кивает головой. И… ест меня. Глазами. Вгрызается взглядом.
– Хочу, – его кадык резко дёргается, уголок губ ползёт вверх. – Охренеть как.
Воздух комом встаёт в горле. Я нервно откашливаюсь.
И зачем только предложила? Ведь видно, что всё сожрет!
Звук отодвигаемого Бессоновым стула звучит в тишине столовой, как рёв циркулярной пилы, приближающейся к моей грудной клетке.
Сердце дёргается в конвульсивном приступе.
Сдерживаюсь, чтобы по-идиотски не швырнуть ему эту булку с котлетой. Как злой собаке. Только пусть ко мне не подходит!
– Знаешь, – наконец мои испуганные голосовые связки могут хоть что-то из себя выжать. – Я тебе весь оставлю.
Одно дело – дразнить его на расстоянии, и совсем другое – видеть, как он неумолимо идёт ко мне. Резко вскакиваю, разворачиваюсь и сразу же выставляю вперед руку, чтобы остановить его:
– Нет! Стой на месте, – пытаюсь за бравадой скрыть панику.
Бессонов смотрит прямо на меня. Пронизывающе. А я мечтаю шагнуть назад, но край стола уже упирается мне в ягодицы, потому остаюсь на месте.
– Не подходи и не прикасайся, – повторяю хмуро, наблюдая за его приближением.
Он берётся за спинку моего стула и убирает его в сторону, как мешающую преграду. Я гулко сглатываю.
Мгновение, и его рука обхватывает моё запястье. Держит так, словно наручник надел.
Клянусь, у меня на Бессонова аллергия! Иначе, почему так невыносимо хочется буквально счесать кожу там, где он её касается?
Игорь сокращает между нами расстояние в один шаг и одним порывистым движением притягивает меня к себе, – я грудью буквально сталкиваюсь с его торсом. Воздух выбивается из лёгких. Даже пикнуть не успеваю.
Вскидываю вверх голову, распахиваю глаза и собираюсь вырваться, но безрезультатно остаюсь на месте. Я как будто нанизана на его пробирающий взгляд.
А ведь мне уже почти казалось, что даже с ним можно найти общий язык!
Мужская ладонь обвивает мою талию, и теперь я оказываюсь вынужденно прижата к крепкому, практически стальному телу, по сравнению с которым моё, на резком контрасте, ощущается слишком хрупким.
Медленно… Он склоняется, и когда между нашими лицами остаются считанные сантиметры, я зажмуриваюсь.
От страха – понятное дело!
– Запрети мне ещё что-нибудь, – говорит на ухо, опаляя чувствительную кожу горячим дыханием. В его голосе – азарт.
Всё тело пробирает беспричинным ознобом.
Хочется стряхнуть с себя его руку. Сколько же в ней силы! Кажется, что если сожмет меня хоть немного сильнее, просто переломит.
Стараюсь избежать зрительного контакта, однако распахиваю глаза, как только чувствую, что он поддевает пальцами мой подбородок, приподнимая к себе. Заставляет меня смотреть.
Пялиться на него я не собираюсь, но, видимо, это какой-то нервный рефлекс. «В природе, как известно, кролик замирает перед удавом, давая тому себя съесть и не пытаясь сопротивляться. Причина проста: кролик избирает привычный для себя способ защиты, основанный на том, что если он будет стоять «по стойке смирно», то его не заметят или сочтут мёртвым»1.
Пусть Бессонов думает, что я мертва. Хотя, такой и расшевелить не побрезгует!
– Я… Только… – Каждое слово он подчёркивает ленивыми паузами. А потом и вовсе нахально мне подмигивает: – Попробую. Один раз.
Игорь накрывает мою руку своей, и я в момент осознаю, что всё это время крепко-накрепко держу в ней треклятый бургер. Он подносит его к своему рту и кусает. Жадно. Впивается белоснежными зубами в булочку, а я – в щёку изнутри, дойдя мыслями до абсурда: ну хоть пальцы целы!
Я откашливаюсь и стараюсь выглядеть равнодушной. Не подавать виду, насколько меня сбивает с толку такое его поведение.
– Ну как? – спрашиваю, пожимая плечами. – Нравится?
– Пока не знаю, – загадочно отвечает Бессонов. Склоняется ближе. Критически. Большим пальцем он стирает соус с моих губ, а потом облизывает его: – Ты испачкалась.
Серьёзен, а у самого в глазах черти играют!
– Пусти, – бурчу я. Удивительно, но одного этого слова оказывается достаточно. Отпускает.
Некоторое время остаюсь неподвижной. Отмираю только тогда, когда он возвращается на своё место и откидывается на спинку стула, демонстрируя высшую степень невозмутимости.
А я… Что я? Делаю вид, что ничего не произошло, что пульс у меня не частит, колени ничуть не подрагивают, и всё внимание отдаю жалким остаткам многострадального бургера с предательским соусом. Правда, теперь его кусок в горло не лезет.
Мне не нравится моя реакция на Бессонова. Совсем. И на его счёт я не ошибаюсь. Можно закрыть глаза на то, что видишь, но очень сложно контролировать свои эмоции и реакцию тела, если чувствуешь. Отрицать его физическую привлекательность глупо.
Ворочаясь в постели с боку на бок, я прихожу к выводу, что моим бунтующим гормонам срочно нужен мужчина. Любой, лишь бы не имеющийся.
***