По ощущениям, он забирает у меня весь кислород, когда прижимается своим лбом к моему. Наши лица оказываются критически близко, дыхание переплетается.
Меня ошпаривает раздирающими эмоциями. Их много. Разных. Но я ни-ни! Намеренно не даю ни единой реакции.
Так это конец? Начало? Или? Пока непонятно, но терпимо. А, главное, всё идёт, как задумано.
Мои пальцы сжимаются на его плечах, когда он произносит тихое:
– По-оль… – от его хриплого голоса, каждый нерв ощетинивается. Я тут же шумно выдыхаю. Он так растягивает моё имя… будто ласкает на языке.
Чувствую головокружение.
Бессонов утыкается носом мне за ухо. Втягивает воздух. Целует. Осыпает влажными касаниями шею, мягко прихватывая кожу.
Внезапно до меня доходит, что низ живота давно полыхает. Слишком жарко. Мокро. На пределе эмоций.
Справедливости ради, нужно признать, – глупая была идея. Провальная.
Что я вообще знаю о сексе? Знакома ли со своим телом?
Только в теории. Разовая практика в брачную ночь – незачёт, потому что сознание подкидывает только рваные картинки и, скорее, фантомные ощущения. Да, болючие. Но, вполне возможно, не соответствующие действительности. Тяжело разобраться, когда ничегошеньки не помнишь.
Сейчас я вся горю.
Может у меня температура? И организм просто бунтует против этой идиотской затеи?
Становится понятно, что всё выходит из-под контроля, причём очень быстро.
– Нам лучше остановиться на этом, – произношу искусанными губами. Отстраняюсь, насколько это позволяет поза, в которой я нахожусь. Бросаю беглый взгляд в сторону ванной, думая о том, что неплохо было бы мне оказаться там. Желательно, заперевшись.
Меня пугает то, что мы так близко подошли к черте, у которой, ещё несколько мгновений назад даже рядом не находились.
Сжимаю бёдрами его ноги. В попытке приподняться, ёрзаю у него на коленях. Немного придвигаюсь вперёд, но лишь для того, чтобы опереться на мужские плечи и встать, а не неуклюже сползти на пол. И тут же замираю, когда ощущаю настойчиво упирающуюся в промежность эрекцию, сквозь тонкое кружево моих трусиков и ткань брюк Бессонова.
– Твою мать… – он несдержанно ругается; ещё ни разу не слышала, чтобы его голос был таким. Прожигающим. – Может попробуем зайти чуть дальше?
Запах его кожи, возбуждения и парфюма с маслом уда мгновенно вбивается в ноздри. Что явно усугубляет итак непростую ситуацию.
Я против. Категорически! Но тело реагирует быстрее разума: коротко киваю.
Не успеваю даже опротестовать это своё решение, как руки Бессонова собирают мою юбку вверх по ногам, подхватывают меня под бёдра, сжимают попу и приподнимают, чтобы тут же опустить… да-да, прямо на твёрдый член. Жалкие слои ткани между нами – вовсе не барьер и ощущения ничуть не притупляют. Всё настолько остро, что почти слишком. Ещё чуть-чуть и до инфаркта.
Лбом ко лбу. Его частое дыхание опаляет мои губы.
Чувствую, как кожа горит в местах соприкосновения с его ладонями.
Он судорожно выталкивает ноздрями воздух. Резко. Сильно. Вжимает меня в своё возбуждение. Трётся, вдавливает. Раз за разом Бессонов повторяет эти движения. Ритмично. Беспрерывно.
В ушах стоит грохот собственного сердца.
Сцепляемся взглядами.
– Если поцелую тебя, уже не остановлюсь, – вместе с обволакивающим бархатистым голосом из его рта вырывается что-то отдалённо напоминающее сдавленный рык.
Кусаю губы.
То, что происходит с моим телом не просто хорошо, а за гранью возможного. Хочется большего, и это уже конкретный звоночек. Набатом.
Казалось бы, раз не помню, то и мстить, пока не за что? А КрЫстина? Как раз в этом вопросе я со своей женской обидой никак не договорюсь.
Вот он – момент с точкой невозврата. Нестерпимый. То, что нужно. Сейчас или… Без «или».
Осознанно. С моих губ срывается громкий предоргазменный стон, а на судорожном выдохе, дрогнувшим от переизбытка эмоций голосом, отчётливо: – ТАРА-АС…
Бессонов прекращает движения так же внезапно, насколько резко звучит чужое мужское имя в коротком промежутке между нашим частым дыханием.
– Что за… (Затем мат. Сочный. Такой, от которого у меня уши краснеют).
Слезаю с его колен.
Чувствую, как внизу живота сдавливает едким неудовлетворением, зато я получаю настоящее удовольствие, наблюдая, как на его шее от сильнейшего напряжения набухли жилы. Чего уж! Мне кажется, даже черты его красивого лица перекосило.
Он стонет настолько болезненно, словно мне, и впрямь, удаётся крутануть ему яйца. Понимаю. И даже участливо морщусь вместе с ним.
Два-один, Бессонов.
Перегибаю? Вот тут неясно, но и лишним не будет.
Я просто приохуел, когда в тот день (где-то года три назад), секретарь переадресовала мне звонок. На том конце провода меня поприветствовал Лаврин Александр Викторович – министр правительства, собственной высокопоставленной персоной.
Он не стал тянуть кота за причинное место, а сразу перешёл к делу. В двух словах: вырисовывалась какая-то нездоровая канитель с женитьбой на его дочери – Полине. Серьёзно? Это было всего лишь предложение, высказанное не в ультимативной форме. Но, пиздец, в какой настойчивой!