Олс был трудягой, но ему не хватало скорости реакции, ловкости и одержимости победой, столь необходимых для любого спортсмена, однако меня это совершенно не парило. Если кто-то из братьев или сестра не станет классным игроком — невелика потеря. Для меня игра оставалась игрой, без фанатизма, но для нашего отца хёрлинг был вроде обряда посвящения, обязательного и неизбежного.
В возрасте четырех лет каждому Линчу вручали хёрли, и мы топали на поле, где с благословения папаши нас гоняли, ломали и мучили ради будущей карьеры.
Такое вот своеобразное крещение огнем.
Умный, но не высокомерный, уверенный, но не эгоистичный, смелый, но не безрассудный Даррен полностью соответствовал образу золотого мальчика. Все перечисленные качества наряду со скромностью и чуткостью сделали его маминым любимчиком, да и отцовским тоже, пока ориентация брата не выплыла наружу.
Но главное, Даррен был одаренным, умелым хёрлингистом, однако не выдающимся. Ему бы ни за что не удалось затмить отца, поэтому старик никогда не воспринимал старшего как угрозу. По мнению папаши, чем лучше ты играешь в хёрлинг, тем больше тебя любят, но ровно до тех пор, пока ты не переплюнул главу семьи. Посягнешь на его славу — и тебя возненавидят сильнее, чем если бы ты вообще мазал мимо ворот. Нельзя забывать, кто из Линчей великий спортсмен, иначе беда.
Лишенному дара красноречия, каким природа в избытке наделила Даррена, мне никогда не светило стать маминой гордостью, однако я удачно вписывался в шаблон достойного сына своего отца, пока в свои юные одиннадцать не совершил чудовищную ошибку, удостоившись внимания скаутов графства. Отец сумел попасть в их поле зрения лишь в тринадцать, а Даррен и вовсе в четырнадцать. После этого наши отношения с отцом быстро испортились, превратившись из бурных в невыносимые.
По мере моего вовлечения в хёрлинг ненависть отца крепчала, а я в отместку играл все старательнее, чтобы выбесить его еще сильнее. Угодив в этот порочный круг, я проникся к хёрлингу не меньшим отвращением, чем к отцу.
Он научил меня всему, что знал, а сейчас не мог стерпеть, что я пользуюсь полученными знаниями; я же ненавидел его за навязанный талант, который никогда не считал своим. Вне зависимости от того, как сложится моя карьера, все вокруг будут воспринимать мои достижения как папашину заслугу. Впрочем, хёрлинг я не забросил, но лишь потому, что не мог похвастаться другими талантами.
— Давненько не виделись, — раздался над ухом знакомый голос, и рядом со мной на траву опустился долговязый парень. — Где пропадал, мелкий?
Я мгновенно напрягся и, прикусив самокрутку, повернул голову к говорившему.
— А тебя как сюда занесло?
— Отцовские обязанности. — Шейн кивнул на поле, где сражалась мелюзга. — Видишь крупного парнишку с мячом?
— Ну?
— Мы с его мамашей в свое время мутили, — пояснил Холланд. — И вот она недавно объявилась, с лютой зависимостью и протянутой рукой. Судя по всему, пацан мой. По крайней мере, так она утверждает.
Затянувшись, я передал ему косячок и выпустил облачко дыма.
— А ты что думаешь?
— У таких баб, — Шейн сделал паузу, чтобы пыхнуть, — мужиков как грязи, а потом начинается: типа кто последний, тот и папа.
— Ткнула наугад, значит, — подмигнул я.
— Да уж, ткнула так ткнула, — хмыкнул Шейн, выпуская дым.
— Фигово, — буркнул я, не зная, что еще сказать.
— Как твое ничего? — Шейн сделал новую затяжку. — Почему не заглядываешь?
— Дел по горло, — ответил я и мысленно чертыхнулся.
Появление Шейна обломало весь кайф.
Меня словно отбросило назад. Назад к краю и самокопанию.
Пословица «С глаз долой — из сердца вон» не врет: чем дальше я держался от прошлого и старых привычек, тем легче было не сорваться. А теперь прошлое нарисовалось прямо перед носом, и знакомый зуд возвращался с головокружительной скоростью.
— До сих пор тусишь со своей барменшей?
— Она официантка.
— Официантка, — протянул Шейн, исчезая в клубах дыма. — Видел позавчера в городе твоего старика.
— Вообще насрать.
— Пялил какую-то барменшу в «Закусоне». — (Внутри у меня все помертвело.) — Кстати, очень похожую на твою официантку.
— А тебе какая печаль, Шейн? — огрызнулся я.
— Да никакой. — Он примирительно развел руками. — Просто решил предупредить друга.
— Ты ошибся, это не она.
Он пожал плечами:
— Согласен, мог и перепутать.
— Не мог, а перепутал.
— Допустим, — продолжал глумиться Шейн. — Но ты ведь в курсе, какой народ эти барменши...
— Она официантка, и хватит нести бред, — перебил я, вскакивая на ноги. — Сколько раз тебе повторять: она — табу.
Шейн пожал плечами:
— Я просто беспокоюсь о друге.
— Никакой я не друг, Шейн, а наивный дурак, который отдавал тебе половину зарплаты с тех пор, как начал зарабатывать.
— Сядь, Линчи.
— Нет, и не собираюсь.
— Кому сказано: сядь, — грозно процедил Шейн. — Быстро, мелкий. Я с тобой еще не закончил.
На свою беду, я прекрасно знал, на что способен Шейн, поэтому нехотя подчинился. Этот хмырь не остановится ни перед чем, лишь бы добиться своего. От места, где он расселся, до моих братьев рукой подать. Нельзя терять голову. «Друг» он опасный, а враг и того хуже.
