Уми обернулась – сплошное поле, она далеко прошла, ни дерева, ни пригорка, чтобы спрятаться, случись что. Прищурила глаза, всматриваясь в линию, где небо соединяется с полем. Солнце жгло веки, искажало цвета, горизонт рассыпался на блики и лужицы. Вдалеке, весело подскакивая на кочках, неслось перекати-поле. Большого размера, в метр диаметром, плотным комом сплетенное из выбивающихся частей. Этот оплёток колесом всё катился и катился вперед, не меняя направления, увеличиваясь в размерах, прямиком на неё.
Да оно совсем не простое, это перекати поле – сплетенное из рук, ног, голов, отдельных частей тела, торчащих пальцев и вихров волос. Уми решила остановиться, и просто ждать. Оно не просто катилось, оно стонало и ругалось, подскакивая на кочках, одна из голов отчаянно охала и кляла всё на свете, слышались хлопки ладонями, пересвист и стон.
Оно подкатилось, и замерло настороженно чуть поодаль.
– Ты кто это такая? – Пискляво спросила одна из голов. Рыжие вихры были примяты, с ошметками сухой травы и комками грязи. Голова крутила шеей, чтобы посмотреть Уми в глаза, но не получалось.
– А ну, колупаи, разверните немного! Вперед чуток, я разгляжу кто это, вроде новенькая. – Колесо зашевелилось, вылезла одна рука откуда-то снизу, вторая синюшного цвета появилась сбоку, и они, как веслами, двигали это неровное колесо тел, пока наконец голова не стала ровно.
– Ага, новенькая. – Большой шрам у края рта был как бы продолжением губ, порождая ухмылку каждый раз, как голова даже чуть улыбалась.
Дотронувшись до ее голой грязной щиколотки, рука вздрогнула, метнулась к слипшейся плоти, откуда вышла. Колесо тел загудело, завибрировало. Одна из нижних голов, сплевывая серый мутный сгусток, заорала:
– Не трогать! Не трогайте ее! – Рука судорожно терла пальцами о комковатую сухую землю. Уми стояла, как вкопанная.
– Ну накаркали, вороны ититые. И стоило тащиться только! – Рыжая голова примяла губы, брезгливо глядя вниз на руку, что всё еще оттиралась о землю.
– А куда мне идти? – Осмелела она, видя, что никто не собирается к ней даже прикасаться.
– А тут всего два пути. Початки сами образуются, туда не влезть. – Голова кивнула в сторону зеленого поля, нехорошо прищурилась, и сплюнула ей под ноги. – А тебе в лес надо, там тебя живо проводят куда следует.
– Кто проводит? Куда следует?
– А вот сама и увидишь, Расщеколда. – Головы заржали на все лады, – Ну, чего застыла? Зенки выпятила. А ну проваливай отсюда, пока не провалилась, гниль шалая! – Колесо медленно, недобро глядя всеми головами, начало надвигаться на неё. Уми сделала пару неловких шагов назад. Перекати поле смолкло, у ближайшей из голов раздувались ноздри, а губы плотно сжались. Никто больше не смеялся, не разговаривал. Только напряженное дыхание, да частный перебор стучащими ладонями слышался, передвигая себя вперед понемногу.
Уми выдохнула, и побежала в лес. Не оборачиваясь, и не думая, что бы значил нарастающий гул позади. Бежала, забыв счет шагам, лишь бы выбраться из этих бустылов сухого поля поскорее.
На излете поля она обернулась. Живого колеса нигде не было видно, вдали только колыхались рубахами Жнецы, плечами уходя, и скрываясь в облаках, возвышаясь над шевелящимися початками, над бледным скошенным пустырем, над всем, до чего доставал глаз. Косы маятником, слаженно чесали всё, что выросло.
Впереди черной, еловой, неприветливой полосой стоял лес, что начинался с крутого холма наверх, который как приступ к крепости, не разрешал просто так, с наскока войти.
Цепляясь за растущие промеж ели кусты, она взобралась наверх, и, оказавшись на ровной земле, двинулась туда, где было больше солнца, где деревья не казались не так плотно растущими, и виднелось некое подобие звериной узкой тропы.
Идти мешал густой подлесок, она, царапая ноги пролезла мимо колючих кустов, и, перелезая через упавшие деревья, все же старалась не упускать из виду тропу.
Шла долго, пока под лопатками не заныло.
Только тогда она встала посредине небольшой поляны, покрытой мхом, и огляделась, прислушиваясь. Не было слышно ни птиц, ни комаров, ни ветра, что обычно треплет макушки деревьев. Ни хруста веток от мелькнувшей белки, или проломов сухого мха под ногами более крупного животного. Ничего. Огромный белый шар солнца стоял еще высоко, с трудом пробиваясь через плотную завесу мутных облаков. Во рту быстро пересохло, сердце колотилось, как рваный пакет, зацепившийся за кусок арматуры на стройке, в глазах пестрили разноцветные точки.
Всматриваясь в каждый доступный глазу уголок вокруг поляны, и сделав три или четыре оборота вокруг себя, она вдруг тяжелым кулём осела на бок. Она не знала этих деревьев, что росли по краям. Нижней юбкой шли кусты с острыми шипами, но без ягод или цветов. Зато мох был как обычный мох, сухой, царапающий кожу. По щекам побежали слезы.
– Кто здесь? – Крикнула налево.
– Кто-нибудь слышит меня? – Крикнула направо. Эха здесь не было, и слова не разлетелись широкой призмой через деревья, а попадали прямо под ноги. Поцарапанные ноги начали зудеть.
