— Разве вам судить о чести? — хмыкнул он. — Разве вам говорить о чести? Разве вам вообще судить меня? Да что вы знаете о нашей жизни? Посмотрел бы я на вас, благородных, живи вы нашей жизнью, где с самого рождения у тебя выбор невелик: либо дерись, либо погибай. И если бы приходилось драться с другими, себе подобными, но нет же — приходиться делать это с днем сегодняшним, а завтра придется бороться с днем завтрашним. Мы же не родились с золотой ложкой в одном проходе. И вот ведь, что самое забавное во всем этом: вы установили законы, где все является по праву рождения, но презираете нас за то, с каким правом родились мы. Обрекал ли я людей на ужасную участь? Однозначно, клевета. Кажется, сегодня мне предстоит только и делать, что выслушивать клевету, — он сделал небольшую паузу, где набрался сил для новых слов. — Я их спасал. Вот что я делал. Спасал от той жизни, которую они влачили изо дня в день. Скажите, да, скажите мне, если бы ваш собственный желудок начинал поглощать самого себя, то вы бы думали о свободе или думали бы о том, где отыскать ломоть хлеба? Безнадега. А я давал им жизнь, где они были бы сыты и одеты. Возможно, немного не свободны, но зато не умирали бы, как побитые псы прямо на улице. Я им жизни спасал, в отличие от вас, сир, Деннар. Герой, — последнее слово он произнес многозначительно с ноткой сарказма. — Убил одним махом тысячи и тысячи людей, и стал называться героем. Это ваше понятие о чести? Как же вы извратили все в свою пользу. В чем была вина тех людей, кроме как защиты собственного дома? О чести он заговорил. Вот же…
Не хотелось отвечать на все его слова, но все его положение, с которой он себя представлял, мне казалось простым самообманом, выдаваемым за действительность, чтобы лишь оправдать свои пороки, и я не смолчал:
— Вся та клевета — есть не что иное, как просто лицемерие. Спасал их, значит, — перебил я его, и ухмылка теперь уже коснулась моего лица. — Ты лишь заботился о своем кармане, и какие там еще цели преследовал. Плевать ты хотел на всех вокруг, кроме себя. Эгоист и лицемер. Говоришь, это мы вас обрекли на такую жизнь с самого рождения? А я скажу тебе, что никто не выбирает, кем родиться, но зато есть выбор кем стать. Да, мир несправедлив, и не говори мне, что ты этого не знаешь, а то еще больше разочаруешь. Но это не значит теперь, что с этим надо мириться и принимать правила. Борьба — вот главная ценность человека. Пока он борется — он свободен. Ты раб собственных пристрастий и обстоятельств. Но вместо того, чтобы разрушить это, ты лишь продолжаешь притворяться и, что еще хуже — ты винишь во всем других, теряя ответственность. Что до моего геройства, то я этого не хотел. Все что я делал тогда — это спасал других, и, не буду лукавить, как ты, говоря о каких-то высоких целях, просто спасал от смерти себя и мстил за смерть друга. И, если тебе угодно, я жалею все, что сделал ранее в тот период. Жалею, но все же поступил бы снова также, — я замолчал, резко оборвав себя на полуслове. Побоялся дальше продолжать, потому что уловил в себе то, в чем обвинял его. Почему я говорю все это ему, хотя никаким объяснением ему не обязан? Уж не для того, чтобы тоже, как и он, оправдать себя?
— Что, мы с вами похожи гораздо больше, чем вы думали? — ухмылка не спадала с его губ.
— Оставь эти игры и ответь, кто стоит за всем этим. Кто всем управляет?
— Игры… все для вас только игры, а по мне, — указал он рукой на свои ссадины, — похоже, что я настроен развлекаться? Сир Деннар, право, вы думали, я так просто на все отвечу? Прошу, поговорите со мной хоть немного; мне здесь, видите ли, очень скучно в одиночестве. Я ведь не мудрец и, уж тем более, не мыслитель, чтобы переносить такое. Кстати, — взял он на себя инициативу в разговоре, — вы были правы: кто борется — тот свободен. И на счет собственного кармана тоже; но согласитесь же, что байка со спасением звучит красиво. Собственно, это и есть моя борьба. Провидение, жизнь, случайность или во что там еще люди горазды верить, распорядились так, что моя борьба превратилась в уничтожении других, чтобы выжить самому. Ну а чем такая борьба, на ваш взгляд, плоха? Разве вы не делаете то же самое? Наверное, вы будете согласны со мной, если скажу, что благородные семьи ожесточенно сражаются друг с другом за сферы влияния, деньги, иногда даже земли. Оставьте притворства в благородие кому-нибудь другому, кому-то наивному и давайте будем говорить искренне. Тем более, что вам скрывать перед тем, кто скоро умрет? К тому же, будьте справедливы, и мы с вами раскроем мысль, что в распрях семей по типу вашей ставки гораздо выше, и, соответственно, больше страждущих.
— Не все такие, как ты думаешь. Есть и отличающиеся.
— Давайте не будем говорить о частном, когда мы рассуждает об общем, — щелкнул он губами.
С ним однозначно было трудно вести спор. Признаться, несмотря на его поступки, я проникал к нему уважением за его умение рассуждать.
