Чёрт улыбнулся. Из стеклянного проёма стали выползать какие-то упыри с фонарями, штативами и телекамерами. За ними полезли другие, волосатые с синяками под глазами, — они окружили капитана, Люду, Севу с преступником и Валю и стали просовывать им прямо под одежду провода с прищепками.
— Что, зачем?! — Капитан пытался отбиться.
— Поговорите, раз-два, работают? — «Синяк» уставился на капитана в ожидании ответа.
— Что работают?
— Петлички! Раз-два, ну, поговорите!
— Отъебись от меня! — Капитан пхнул слишком назойливого волосатика.
— Отлично, работают! — Так же неожиданно, как появился, «синяк» исчез.
Чёрт скомандовал:
— Гримёры!
Из стеклянного проёма выбежали две толстые тётки и принялись мести по всем лицам колючими щётками.
— У вас одноразовые? — спросил Валя.
— Ага, — ответила толстуха и той же щёткой окропила лицо арестанта. Парень в наручниках сморщился и чихнул, подняв с лица всю уложенную пудру. Толстуха тут же замахала щёткой на поднявшееся облако и ловко загнала пудру обратно на лицо подследственного.
— Так, всё, всё, время, пожалуйста, начнём с лифта! — Щёголь нажал на кнопку, и двери лифта разъехались. — Входите, а когда двери откроются, идите на камеру! Снимем проход!
Чёрт затолкал милиционеров и преступника обратно в лифт. Двери закрылись. Полумрак лифта поглотил участников следственного эксперимента. Валя ликовал. Сева занервничал, как перед настоящими съёмками. Люда и капитан были возмущены. Люда — потому что во время следственного эксперимента будет ещё кто-то с видеокамерой, капитан — потому что им кто-то командовал, вернее, потому что кто-то ему указывал. Капитан не любил, когда ему указывали... Будучи подростком, он даже убежал из дома и начал жить отдельно от родителей именно потому, что они ему указывали — что одевать, с кем встречаться... Ещё один недовольный ждал, когда двери лифта откроются, — это подследственный.
— Я требую меня не снимать для шоу! Следственный эксперимент, пожалуйста! Шоу — нет!
Долговязый преступник проговорил эту фразу так громко, что её услышали, все, кто мог находиться сейчас в шахте лифта и за его дверями. Капитан положил руку на кобуру. Люда побледнела. Она почему-то решила, что вот когда двери лифта откроются, капитан, как заправский ковбой, выхватит пистолет и перестреляет всех работников канала, на хрен. Люда включила в своей камере режим ночной съёмки, чтобы драгоценные кадры вышли как надо.
— Я свои права знаю. Это сугубо личное дело, — ещё раз возмутился преступник.
— В Америке, между прочим, даже, как казнят, показывают. Садят на электрический стул и показывают, — так же громко выступил Валя в защиту телевидения.
— Недавно совсем писателя казнили, негра, я видел, — вот уже и Сева выступил на стороне сил зла и принялся подначивать капитана к съёмкам. — Очень шокирует. Влияет, я имею в виду, на подсознанье... когда всё это видишь... Этот писатель, он даже Нобелевскую премию чуть не получил, а Шварцнеггер его всё равно приговорил, — потому что Терминатор не может изменить свою программу.
Дверь лифта открылась. Капитан убрал руку с кобуры и вышел на свет к своим заслуженным минутам славы. Сева подтолкнул заключённого в печень и тоже взошёл под свет телевизионных софитов.
— Так, лицо, делаем хмурое лицо! — Щёголь стал махать руками и показывать, кому и как расходиться из лифта.
— Потом кудряш, да, отлично...
«Я сержант», — подумал про себя Сева, но не стал прерывать съёмки.
— Подпхни его ещё раз, кудряш, пусть у него слёзы потекут, да, пусть он рыдает, это так и должно быть, что место преступления так на него действует, всё-таки жену убил, не просто ведущую прогноза погоды, и оператора ещё...
Сева ещё раз ударил долговязого в сонное сплетение, и тот заревел, как плакса из младшей школы.
— А последним, вот вы, молодой человек, в бейсболке, у вас какая роль в следствии?
Валя молчал. Он задумался о глобальном обмане телевиденья, что вот он, этот чёрт, сейчас им руководит, а потом его голос вырежут, и телезрители решат, что Валя сам, без подсказок делал всё, как нужно...
Проход засняли. Капитан шёл первым, прищуриваясь и перекатывая во рту зубочистку, за ним Сева волочил длинноногого преступника, Валя от обилия камер и лжи очень смутился и шагал, как «Чужой», спрятав голову в плечи, а Люда прошла чисто по-женски, справедливо рассчитав, что в телевизоре лучше выставить формы, а не содержание.
— Так, где эта студия?
— Сюда, на меня, прямо. — Щёголь забежал вперёд, сделал сигнал операторам, чтобы продолжали снимать. — Вот тут он её и пристрелил.
Долговязый заплакал теперь, не потому что Сева ударил его, а от настоящих непридуманных чувств.
