Вечером этого же дня Клэр, сдав тест и получив отрицательный результат, отработав смену в травматологическом, вышла на вторую вахту в инфекционном отделении. Ей выдали защитный комбинезон, пластиковые маски – одну на нос и рот, другую сверху, как лобовое стекло. Клэр пробежала глазами списки пациентов, висящие на стене. С 1 по 5 – реанимация, 6–11 – инфекционные боксы. Роби в 11 палате, папа в 5. Она пошла к мальчику. Через стекло увидела – тот спал. Его не подключили к аппарату – хороший знак. Затем направилась к двери в палату номер 5. Несколько минут переминалась с ноги на ногу, потом собралась с духом и зашла.
На койках под аппаратами лежали люди. Комната была рассчитана на четверых больных, но пациентов было семь. Мужчины и женщины лежали практически рядом, отделённые лишь шторками. Пахло лекарствами и хлором. Со всех сторон слышался кашель, хрипы и попискивание датчиков.
Клэр не сразу нашла отца. Узнала его по татуировке на руке – паутина и паук, сидящий в засаде. Её старик повидал многое. Девушка приблизилась к койке и тихонько сжала пальцы больного.
– Привет, пап. Это я, твоя маленькая Клаара.
Он попытался приподняться на кровати. Провода колыхались, рискуя оторваться.
– Папа, лежи, не шевелись, я буду рядом, – спокойный тон дался ей с большим трудом.
Пластиковые нити опутывали Нико, словно паутина на его татуировке. Они подавали седативное и обезболивающее лекарства. В рот вставлена трубка. Грудь отца ритмично поднималась: вдох – выдох, вдох – выдох.
На соседних койках пациенты находились в аналогичном положении.
Клэр просидела с ним рядом некоторое время. А потом в другой палате начался кризис у женщины 80 лет. Девушке пришлось отправиться туда на помощь. Через 10 минут всё было кончено – вирус получил ещё одну жертву.
***
Клэр застала Роби в унынии.
– Здесь нельзя пользоваться мобильником, – пожаловался он. – Как будто я столь глуп, что буду постить в соцсети подробности. Я только хотел позвонить родителям.
– Я тебя понимаю, милый. Это несправедливо. Давай ты напишешь мне на бумаге всё, что хочешь сказать, а я им передам. Только разборчиво, я читать не буду, сделаю фото и отправлю.
– Будет короткое, голова очень болит, и сил нет. Аппетита тоже нет, я совсем не чувствую запаха. Мне страшно, я не умру здесь? – вдруг спросил он по-детски, словно ожидая чуда.
– Конечно нет. Тебя просто поместили в бокс, так как вирус нашли, а выписывать тебя куда? Ты уже в больнице. Вот если бы заболел вне госпиталя, тебя бы просто поместили на карантин дома. Скоро поправишься и покинешь это место, – поспешила успокоить Клэр своего юного друга. Но она ошиблась.
Вечером после смены девушка взяла из шкафчика телефон и увидела несколько пропущенных звонков из Италии, от Amore. Она набрала номер Чиары Манчини. Никто не отвечал. Клэр записала аудиосообщение, заверив мать, что всё хорошо. Девушка приложила фото с письмом Роби и обещала сообщить, как появятся новости. Звонить любимому не стала, нужно было рассказать ему об отце, а говорить о Нико она не могла. Клэр написала сообщение, что очень устала и нежно скучает, и выключила телефон.
***
Через три дня работы в инфекционном отделении Клэр валилась с ног. На каждую медсестру приходилось по трое–четверо больных, хотя в обычное время не больше одного. Ежедневно умирали люди.
Все уже привыкли к смерти, и многие даже ждали её с облегчением. У пациентов, за которых дышали машины, вдруг обнаружилась масса незаконченных дел. Они тратили драгоценные силы на то, чтобы жестами попросить карандаш и бумагу. И писали корявым почерком письма, завещания, просьбы. Искали прощения. Каждый старался успеть извиниться, словно всю жизнь только и делал, что приносил зло в мир. Почему об этом мы не задумываемся каждый день? Самое страшное, что люди умирали в одиночестве. Госпитализированные в чём попало, часто практически без сознания, они уже больше не видели родных и близких. Обречённые прощались в коротких записках, насколько хватало сил. Когда их отключали на время от аппаратов – это было необходимо, но с каждым разом дышать больным становилось всё труднее, так как лёгкие слабели, – пациенты умоляли о возможности сделать звонок. Но это было запрещено. Да и своим изменившимся голосом больные могли только до смерти напугать семью. Клэр, как и другие медсёстры и санитарки, стала их добровольным почтальоном, после работы доставляя письма родным.
Многие старики отказывались звонить в больницу даже при наличии смертельных симптомов. Они не давали себе шанса на спасение, выбирая умирать дома, в родных стенах.
***
