Помогаю ему сесть у стены. Он устраивается поудобнее, я накрываю его пледом и вкладываю в руку сэндвич.
– Надо все съесть, чтобы тебе стало лучше.
Он жует медленно, не как раньше, когда он был так голоден, что глотал еду целиком.
Присаживаюсь рядом, кладу руки на колени и наблюдаю за ним. Его покалеченная рука неподвижно висит. Повязка уродлива.
– Есть идея! – Я обыскиваю мешок и достаю черный маркер. Я хотела показать ему картинки домов, которые я нарисовала, и спросить, умеет ли он такое.
Потому что я сказала папочке, что собираюсь строить дома, когда вырасту.
Сероглазик пристально смотрит на меня и ничего не говорит, когда я хватаю его поврежденную руку. Прикусив губу, кладу ее себе на колено и рисую на здоровой части предплечья.
Когда я заканчиваю, он изучает мой рисунок.
– Что это?
– Стрела.
– Почему стрела?
– Папочка говорит, что если тебе плохо, то нужно хранить энергию внутри.
– Почему внутри?
– Чтобы оставить на потом. Все плохое происходит неспроста.
– Все плохое происходит неспроста, – повторяет он, глядя то на стрелу, то на меня, и едва заметно улыбается.
Люблю эту улыбку.
Хочу поцеловать ее, но не чтобы стало лучше, а просто потому что она мне нравится.
Поэтому я так и делаю. Наклоняюсь и прижимаюсь губами к уголку его рта.
Резко просыпаюсь. Волосы прилипли к лицу от пота. Сидя в кровати, я подтягиваю колени к груди, как в том сне.
Только это был не сон. А воспоминание о том, как Эйден получил шрам на предплечье.
Чистые эмоции ползут под кожей, словно создания из ночных кошмаров, грубые и загадочные.
Татуировки.
Его татуировки со стрелами навеяны тем, что я тогда нарисовала.
Он прав. Я давно была у него под кожей, как и он под моей.
Несмотря на то, что я помню не все, я четко запомнила ту сильную связь, которая установилась между нами в подвале.
Наша история началась именно тогда, хочется мне это признавать или нет.
Тогда мы были детьми, которые искали утешение в общении. По правде говоря, мы были и остаемся потерянными душами, которые жаждут найти убежище друг в друге.
Смотрю на часы – немного за полночь. Достаю телефон и печатаю.
Эльза: Ты здесь?
Эйден не появлялся в школе уже три дня с того происшествия в бассейне. Очевидно, Джонатану не понравилось, что его сын разорвал помолвку с Сильвер, и теперь он заставляет его играть по единственным знакомым Джонатану правилам – он увез Эйдена.
Они отправились в командировку в Китай. Эйден изредка писал мне, когда у него было на это время.
Сказать, что я по нему скучаю, – значит преуменьшить и оскорбить мои чувства.
Как только я подумала, что мы могли бы обсудить наши различия и пообщаться как взрослые, Джонатан все разрушил.
Ответа не приходит.
В Китае сейчас должно быть около восьми утра, но он может быть слишком занят.
Я хотела попытаться уснуть снова, но в руке вибрирует телефон, заставляя меня вздрогнуть.
Эйден: Всегда к твоим услугам, сладкая.
Сердце екает так, словно я снова втюрилась в Эйдена.
Не успеваю ответить, как экран загорается от нового сообщения.
Эйден: Тебе опять снился кошмар?
Боже. Как он хорошо меня знает. Обычно в это время я давно сплю.
Эльза: Наполовину кошмар. Наполовину обычный сон.
Эйден: Расскажи.
Эльза: Он был о тебе.
Эйден: Я же тебе говорил, однажды я буду тебе сниться точно так же, как мне снишься ты. Это был сон с перчинкой?
Эльза: Нет.
Эйден: Хотя бы наполовину такой?
Эльза: Что это вообще значит?
Эйден: Это значит, что я привязал тебя к кровати и трахал весь день.
Я прикусываю щеку, мне становится жарко.
Эльза: Нет, не такой сон.
Эйден: Не такой? Забавно, потому что мне снилось именно это. Нам надо синхронизироваться.
Эльза: Если я попрошу тебя, ты расскажешь мне о прошлом?
Я жду, что он попросит время подумать, или скажет, что пока не готов, но ответ не заставляет себя ждать.
Эйден: Когда пожелаешь.
Я прерывисто выдыхаю. Такой выдох отчасти снимает камень с груди. Не всю тяжесть, но точно становится легче, хоть и ненамного.
Эльза: Спасибо.
Эйден: Не благодари, пока не узнаешь всей правды.
Моя рука, сжимающая телефон, становится липкой от пота. На задворках сознания есть огромная коробка с надписью: «Правда – дело непростое», но слова Эйдена увеличивают ее, и она становится шире и больше, чем способна вместить моя голова.
Мы с папой говорили о моих отсутствующих воспоминаниях, как наедине, так и с доктором Ханом. Мой психиатр советовал, чтобы я вспомнила все сама, а не с чужих слов, и папа согласился.
Истина – хитрая штука. Словно ведьма, она запрашивает высокую цену перед тем, как отпустить на волю.
Я знаю, что жизнь может в любой момент превратиться в дым – включая мои отношения с папой и Эйденом.
Подавляю эту пугающую мысль и набираю вопрос, который я задавала с тех пор, как он уехал.
Эльза: Когда вернешься?
Эйден: Меньше чем через неделю.
Эйден: А что? Скучаешь по мне?
Я печатаю, даже не раздумывая. Я больше не прислушиваюсь к своей паранойе. Отрицание моих чувств к Эйдену только разрушило меня изнутри.
Эльза: Да.
