В самой газете памфлет был украшен рисунками Андрея Семеновича. Платон призраком восседал на облаках, парил в лучах солнца, неулоќвимый, как и мысль его. Сократ — то ли в судейском черном облаќчении, то ли в мужицком армячке, осиянный платоновским облачком, шагал по дороге. Лоб его был повязан голубоватой лентой, ровно для того, чтобы мысли далеко не улетели. На глазах темные очки, в ушах ватные пробки. Будто от ярого солнца глаза берег, а уши от грохота. А, скорее всего, чтобы чего-то земного не видеть и не слыќшать. Одним словом, как вот и современный лектор-пропагандист, осќтерегался, не дай Бог высказать что-то лишнее. И тогда уж не изќбежать участи своего тезки, древнего философа. Но мужика-пахаря надо вот чем-то ублажать, раз он к тебе с расспросами лезет настырно… Пахарь, этот настырник, лукаво щурясь, одним глазом косит на Платона: "Ах ты, леший, в какую высь забрался, вот и достань тебя, разгляди". Другим оком с хитроватой ухмылочкой взглядывает на своего дорожного собеседника, древнего мудреца: "Наговорил, науськал, каналья, и доволен". Ни тому, ни другому Пахарь явно не довеќрял. Но чтобы не заметили они этого, вздымал в умудрении нос и оттопыривал верхнюю губу, как бы поддакивая: "Знамо дело, как не понимать, понимаем". От кого, как не от вас, нам окаянным, разуму набраться"… А на челе вечное застывшее мужиково сумление: "Слуќшай только вас, как вот и наши демиургыны, подобьете, подзудите, и в сторону. Потолковать-то мне с вами по-вашему умышлению и захотелось посмелей, но беду от этих толкований не то что на себя, а и на весь свой люд накличешь, если кем узнается наш дорожный разќговор".
На Пахаре был комбинезон механизатора. В карманах его ключи, отќвертки: чинить прежде, а не пахать собрался. Промасленная кепчонка на голове сидела так, как носил ее Симка Погостин. На ногах кирзоќвые сапоги. Голенища до штанов обляпаны грязью… В то же время бравостью своей Пахарь смахивал и на Тарапуню. И малость при храмывал как плутоватый учетчик Гуров. Рисунки как бы комментироваќли памфлет, сводили все в нем к юмору, к смеху-шутке. Выговариваќлись вот свои словечки, безобидки вольные, спокон веку такое в мужицком мире водилось. Больно всерьез-то чего принимать.
Прихрамывание Пахаря самой Светлане увиделось после того, как Анастас Гуров, проковыляв по коридору клуба и заглянул в комнату Зои, где сидела и Светлана. С весе-лым видом постоял у стола, перемиќнаясь с ноги на ногу, и изрек:
— Молодцы, девки. Хорошо спели, развеселили… Только вот где теќперь сядите?.. — Постоял минутку, улыбнулся, как вот Пахарь на каќртинке, и пошел, приветливо махнув рукой, припадая на левую ногу.
Художник, Андрей Семенович, тоже поначалу было остерегал, прочиќтав наброски Светланы. Но после каких-то своих раздумий, "добровольно", как он сам сказал, вклю-чился в написание фельетона. И намалеќвав героев его, сказал: "Ничего, будем вместе обо-рону держать и тыл крепить". Истолковал и свои рисунки.
Так вот было. А теперь дома, вместе с веселием, усиливалась и опасливая насто-роженность. Такое настроение бывает в сенокос у коќсарей при затяжном ненастье. Непо-года переждется и все уляжется и забудется. Так и тут будет, пронесет. Демиургыны по-пугают гроќмом и молнией и отойдут от гнева, когда стеннуха исчезнет из глаз. Но в памя-ти-то все равно она останется. И будет свое дело делать незримо и невысказываемо.
4
Стенгазета провисела чуть больше суток. Все, кому досуг и недоќсуг, прибегали и читали. Зоя в клубе задержалась до темноты. Кое-кто списывал разговоры Сократа и Па-харя. Даже и фотографировали. Пахарь в пересказах превращался в балагура Тарапуню. Называли и Дмитрия Даниловича, но это как-то не поддерживалось, характер не тот. В Сократе видели Старика Соколова. И без того его так прозывали. А о Платоне были уже мудреные рассуждения степенных мужиков. Назван, вишь, нашим. Есть такие и среди нынешнего деревенского люда. Две вот мудрицы в юбках с художником где-то и углядели его. Глаз-то зоркий и ухо востро… Каждый и гадал, говорил-высказывал, что на ум шло. Тут же складывалось и общее мнение: "Как вот и где правду матку выведать, если не в своем слове. Для чего же тогда гаќзетку клеить, если себя не выказывать. Не углядишь высмеха над соќбой, то и не поумнеешь".
Посмеяться-то посмеялись. Но тертые старички-молчуны головами поќкачивали, слушая разговоры. Приговаривали как бывало и при старой беде: "Ну, ну… Коли вот сами не спаслись, то и жди опасения". И уже про себя договаривали: "Ласково по головке и погладят". Не выветрилось из памяти, как совсем еще недавно безвестно пропадали краснобаи. Порой из-за одного какого-то полуслова. А тут такое наќписали и на стенку повесили. Невольно уже и выговаривалось почти что хором, и опять же со смешком: "Ой бабы-мужики, как и впрямь худа бы всем нам не нажить".
И вот на второй день нагрянул Горяшин. Не заходя в контору — пряќмо в клуб. Снял со щита газету и, не читая, свернул в рулончик.