– Игорь, я сосчитаю до пяти, и ты проснешься. Поле этого ты будешь помнить только книги. Все остальное ты забудешь, только книги. Раз, два…
с утра – покупки……………….вечером – застолья
……зимой – лыжня………………………………..летом
………………………………..по грибы
………………..мы – образумились, мы больше – не рабы………
…………………………..вот пообедаем и – заготовим колья………………………
– Пять!
Щелчок пальцами.
– Что, уже все?– спросил Игорь Мещеряков будничным тоном, оглядевшись по сторонам.
Время сеанса вышло. Это был последний сеанс Петрова на сегодня, он постарался предусмотреть все,– на случай, если дело полетит кувырком. Оно едва и не полетело, но Игорь об этом не знал; и ему не нужно об этом знать. Парень не спешил прощаться, Петров – тем более. Петрову пока нельзя было прощаться. Он знал то, о чем не знал Игорь, и он должен будет ему об этом сказать. Петров не хотел об этом говорить. Должен, но не хотел.
Они вдвоем пили сладкий чай, чтобы снять стресс, видит бог, им обоим это было нужно. Игорь вновь смотрел в излюбленное окно, на излюбленный вид за окном. Он не помнил о том, что у окна стояла Каба, и Петров испытывал от этого лишь облегчение. Хватит с него Кабы-Худобы.
Вечер за окном благоухал; его заказали для них музы – музы творчества, музы открытий, музы вдохновений и инсайтов, музы шедевров и лебединых песен. Благоухание вечера прорывалось даже сквозь пластиковые окна внутрь кабинета. Вечер благоухал радостью, детскими визгами, счастливыми деньками бок о бок с другом, приятными воспоминаниями, загадочными историями из-под одеяла. Он благоухал чебуреками из открытых дверей столовых, он благоухал огоньками сигареток и фонариков в темноте, благоухал песнями под гитары и расставленными палатками, благоухал брызгами фонтанов и уходящим летом. Уходящим навсегда.
Он благоухал завершением чего-то очень важного и дорогого.
Игорь смотрел вглубь этого прощального вечера и, попивая чай, рассказывал Виктору Петрову свою историю:
– Мне было десять где-то, когда я впервые с ним столкнулся. Потом я вспомнил, что и о нем рассказывала бабушка когда-то. Только она называла его Вахтер. Вкратце история такая: Вахтер был сторожем на кладбище. Почему он Вахтер, а не Сторож – я не знаю, в истории так. И вот на кладбище приходят и дети тоже, у некоторых детей ведь погибают очень близкие люди. А Вахтер очень сильно переживал, ему казалось, что грустные дети ломают всю картину мира, такие дети делают мир неправильным. И стал он после своей вахты выслеживать этих детишек и утаскивать к себе. В общем, я в тот день шел домой со школы, мне влепили двойку, Димон Шиляев порвал мне рубашку. Димон Шиляев в классе первым козлом был… Ну, он умер потом… Я шел домой весь грустный-грустный, потом что-то… как-будто кольнуло. Знаете же, всегда чувствуешь, когда кто-то пялится. Даже если рядом никого нет, кто-то по-любому пялится тишком из окна. Я обернулся и увидел его, Вахтера. Серьезный такой мужик, идет за мной следом и пялится на меня. Помню, перепугался и вспомнил сразу бабушкину историю. Она говорила, что с тех пор Вахтер перестал работать на кладбище и теперь он караулит грустных детей везде, где может. Ходит по улицам, высматривает грустных детей. Если кто-то идет грустный, Вахтер на него нападает, уносит к себе в берлогу и там совершает над ним всякие вещи. Не знаю точно, какие.
Игорь прочистил горло, и было похоже, что он тем самым сдержал нервный смех.
– В общем, Вахтер этот шел за мной до самого подъезда. Я же грустный был… Я и в подъезд не стал заходить из-за него, потому что подъездная дверь медленно закрывается, а сам я ее захлопнуть быстренько не смог бы, там этот механизм не давал. Я сел на скамейку и думаю, что тут-то он ко мне не сунется. А если сунется, я заору, и кто-то услышит или увидит. В подъезде – по-любому кранты. И мужик тот походу реально за мной шагал. Потому что когда я сел на скамейку, он даже растерялся и сперва не знал, куда ему деться. Не ожидал, стал зачем-то рассматривать окна, а потом развернулся и утек. Сдается мне, кто-то пострашнее Вахтера за мной увязался.
Игорь хладнокровно отпил глоточек. Сказал:
– Есть такое выражение «бог из машины». Все время натыкаюсь на этот приемчик, во многих книгах. Бог спускается на колеснице и разруливает всю замуту. Или же кто-то, типа бога. Какой-нибудь мудрый и могучий парень, наподобие кардинала Ришелье. Ну, наверное, церковники и придумали эту фишку. И почти всегда в книгах этот бог из машины – добрый. Редко – нет. В основном появляется под самый конец и всех спасает из-под колес от гибели, плохих же давит как клопов. Потом все уходят в закат, так строится сюжет, весь хэппи энд строится на этом приемчике. Гарри Гаррисон, Лукьяненко – там вообще бог на боге, они любители этого. И ты потом такой прокручиваешь все назад и удивляешься: всю дорогу ГэГэ ходил под наблюдением, всю дорогу его оберегали, а он даже об этом не подозревал до последнего момента. Хотя, если бы подозревал, то не сильно бы старался, наверное.
