Он видел их всех, даже книги малознакомых людей. Книга Карыча, его соседа по парте. Это была одна из тех немногих книг, чью обложку скреплял замочек на цепочке. Игорь знал, что с легкостью сможет порвать цепочку, если захочет, но сама символика его веселила. Он видел Книгу песочника Валеры, и – вы не поверите!– на ней действительно была изображена песчаная дюна, и издалека от книги веяло позитивом, однако, приглядевшись, можно было заметить лица людей, тонущих в песке и борющихся за последний глоток воздуха. Всего лишь одного взгляда на книгу хватило Игорю, и он уже знал, что куда как больше бога из машины Валера Лобов боится чудовища – своего отчима, любимой воспитательной мерой которого было – прижигать Валере пальцы на ногах зажигалкой. И память тут же услужливо освободила территорию: Валера Лобов часто прихрамывал в садике, и все это видели, и все – молчали. Он, Игорь Петраковский, хоть раз поинтересовался у Валеры, с чего тот хромает? Кто-то поинтересовался? Воспитательница?
Что ж, если ему хватило взгляда на Книгу, чтобы все это узнать, что будет, если он все же осмелиться заглянуть в нее? Но не в эту, не в Книгу Валеры. Лица людей, утопающих в песке, внушали ему ужас.
Игорь видел Книгу Анзура Атоева, и он очень обрадовался, разглядев ее, и еще больше он обрадовался тому, что от книги веет здоровьем и крепостью, а сама обложка имеет приятный бирюзовый оттенок. На бирюзовом фоне почему-то танцевали гусеницы; Игорь не мог определить природу этой символики. Он видел Книгу Марты Точилиной. Он был всегда уверен, что на Книге Марты будут присутствовать кабаллистические символы, и он поразился, увидев на обложке – ребенка, малыша.
Он не видел Книг Димы Шиляева и Надежды Шиляевой. С некоторых пор эти книги перешли в архив.
Он завидел ее издали – ту самую, которую искал и с которой готов был рискнуть. Рви шаблоны, сказал ему небезызвестный Петров, так с кого же еще Игорю начать, если не с самого советчика? Знакомая книга в ярко-желтой обложке приближалась к нему, словно уловив его настрой и намерения. И по мере того, как она приближалась, она начала открываться, и изнутри распространилось свечение, это было похоже на какую-то сказку, так происходит в сказках, только здесь – никакая не сказка. Веером прошелестело несколько страниц и улеглось где-то посередине книги.
Игорь приблизился вплотную и протянул руки.
Книга окутала его свечением и захлопнулась.
Игорь Мещеряков перестал существовать в любых сюжетных реальностях.
Остался только Петров, Виктор Петрович.
Это был их последний сеанс, и к этому времени Петров намного лучше понимал природу Анжелы Личагиной. Он и раньше никогда не доверял первому впечатлению. Первое впечатление требовало верификации, и лишь набрав достаточное количество прямых или косвенных улик, он выносил психологический приговор. Что касается этой девочки, то еще никогда его первое впечатление не было столь провальным. Она выглядела, как рядовая малолетка, заблудившаяся в поисках зачатка собственного разума. Ее одежда из раза в раз меняла цвет и форму, и никогда – стиль. Во всяком случае – сейчас, когда лето только началось. Коротенькая юбчонка и блузка с открытым животом, почти – маечка, сквозь которую пробивались первые распустившиеся подснежники, служа манифестом ко всему мужскому населению планеты, независимо от возраста. Странно еще, что у нее нет пирсинга или татухи, подумал Петров, когда впервые ее увидел, а уже через неделю она заявилась к нему с пирсингом на пупке, а когда он спросил, как к этому отнеслась мама, то узнал, что пока никак не отнеслась, потому как мама зависла у очередного любовника, и Анжела временно живет одна. Для нее это было в порядке вещей, мать оставляла ей деньги. Сколько считала нужным, на макароны. Пирсинг был сделан явно не из этих средств.
Она улыбалась ему улыбкой деревенской простушки, накручивала на палец локон, демонстративно покачивала ножкой, стреляла глазками, закатывала глазки, отводила глазки, опускала глазки долу. Это было настолько
