Официально беспокойство мамы выражалось в том, что ее дочь в 14 лет в совершенстве овладела искусством вранья, заговаривания зубов, манипулирования другими (в том числе и ею же, родной матерью), что она безответственная, не слушается, таскает деньги из кошелька горстями и никогда не признается, хотя больше таскать некому. А еще она якшается не пойми с кем, с какой-то гопотой местной. Больше всего внимания мама уделила не кражам или гопоте, а именно вранью – она буквально мочилась кислотой от возмущения, рассказывая, как мастерски Анжела могла смахрячить историю, буквально на коленке, и она никогда не врала кусками, она выстраивала целый иллюзорный мир, придумывала персонажей, и, самое главное,– никогда не путалась. Черт, да ее вранье выглядело даже более реальным, чем сама реальность.
Мать сказала, что Анжела будет ходить к нему на сеансы, а он был уверен, что она не будет ходить к нему на сеансы. Если только из-под палки и под конвоем, но это явно не тот случай: мамке некогда таскать эту дылду за ручку. Когда Анжела все же пришла на первый сеанс, и они поговорили, Петров был уверен, что вот теперь она точно не будет ходить больше. Но он и тут ошибся. Анжела исправно посещала все их встречи. Без опозданий. Без отмазок. Без нытья. Без прогулов. Это как-то совсем не вязалось у Петрова с безответственностью. Она сидела в кресле напротив него, где всего лишь месяц спустя будет сидеть Игорь Мещеряков, которого Петров пока не знал. Она закидывала ногу на ногу, сверкала ляжками, покачивала туфлями, наматывала на палец волосы, стреляла в его сторону синими глазками и тут же их отводила. И никакой провидец даже не подумал бы, что эта тупая малолетка прощается в его кабинете с детством. А она прощалась. Она знала и без него, что она – на развилке, и ей нужно кинуть жребий. И она выбрала его, Виктора Петрова, выбрала его сама. Но не как психолога, ей нафиг не нужен психолог, как не нужна ей мать, как не нужна подруга, как не нужны собака или домашний попугай. Анжела Личагина хотела выговориться и раз и навсегда закрыть за собой дверь. Переступить в новую комнату.
Ее самые ранние воспоминания сводились к частым пробуждениям ночью – по большей части, от сдавленного шепота, реже – ругательств. Они жили в однокомнатной квартире, однокомнатная квартира – игольное ушко для моральных ценностей, и чем квартира однокомнатнее, чем больше народу в ней ютится, тем слюнявее ценности. Если Игорь в однушке тети Нины мог максимум застукать мамину подругу с задранным халатом, то в семье Анжелы присутствовали вариации. Она помнила, как родители о чем-то сдавленно шушукались в темноте, и мама часто шипела «ну что?», «ну скоро ты?», «ну давай быстрее, мне завтра на работу!», словно они там под одеялом играли в домино или шашки. Иногда она слышала отца, как тот раздраженно бросал что-то вроде «сука, не получается!», а потом он шел на кухню и начинал там очень громко стучать дверцами от шкафов, и мама отворачивалась к стене и спокойно засыпала, а Анжела лежала и вздрагивала от этих кухонных стуков, а еще почему-то чувствовала себя виноватой.
Прошло немного времени, и папу посадили в тюрьму за растление малолетнего. Нет, не малолетней Анжелы, совсем и совсем нет, другого какого-то малолетнего, которого она знать не знала, но, когда чуть подросла, очень не прочь была бы узнать. Папе дали семь лет, привет УК и системе, прощай – полноценная семья. Они с мамой стали жить вдвоем. Анжеле было ужасно плохо без отца. Она любила отца. Если она и могла кого-то любить, то она любила отца. Он никогда не делал ей ничего плохого, ни разу он ее не ударил и даже не отругал, даже когда ей купили белое платье на утренник в детском саду, а она взяла ножницы и решила его чутка укоротить. Укоротила до талии, привет – юным мастерицам, прощай – утренник и подарки. Ну, подарки ей все же дали, хоть она и приперлась белой вороной, все нарядные, а она – словно сиротка, и она помнила, как бесилась мама накануне, а еще она помнила, что отец только посмеивался, а когда страсти поутихли, он стал ее звать Анжела Руконожница. Отсылка к рукожопости в прозвище присутствовала более, нежели приглашение к дальнейшим подобным экспериментам, но Анжела в силу возраста не понимала стеба, и ей казалось, что звучит очень прикольно.
А теперь вдруг все изменилось, и нет отца, одна ностальгия и воспоминания, привет – скучные вечера с мамой в разных углах, прощай – прозвища и эксперименты с ножницами. Семь предстоящих лет для нее – как семь поколений. Анжела Личагина нахмурилась в душе, но с виду ничего в ней не изменилось. Она умела прятать боль за фарфоровыми глазками.
