Она может теперь делать все, что угодно. Недаром Игорь боялся картин и фотографий больше книг и рукописей. Недаром он всегда зажимался перед объективом, и не просто так он обезличил все свои аккаунты в соцсетях. И теперь он вляпался в то, от чего так тщательно бегал.
Игорь вспомнил гладкую Анжелкину вагину, и возбуждение вновь вернулось, затмевая страх. Его мозг словно сам приобрел свойства фотоаппарата: стоило ему о ней подумать, как белоснежный бритый лобок и натянутые на бедрах трусы с колготками вставали у него перед глазами столь четко, что он видел каждую складочку, и Игорь не мог больше ни о чем связно думать. Он наконец-то скинул школьную одежду, но в домашнее шмотье переодеваться не стал, остался в одних трусах – тех самых трусах, которые он стаскивал перед Анжелой, и мысли об этом добавили ему возбуждения.
Игорь уселся на диван, принял удобную позу, вновь стащил трусы, схватил свой пылающий член в кулак и принялся онанировать. Он дергал свой стручок яростно и неистово, он едва не рычал, пытаясь сбросить нечеловеческий градус накала, и едва ли не через полминуты кончил. Обильная сперма разбрызгалась по сторонам, распространив ни с чем не сравнимый запах, сперма залила его руку, держащую член, стекла на яйца и на диван, образовав под ним влажное пятно. Минут пять Игорь восседал в абсолютной прострации, и в этой прострации он вдруг вспомнил про три двойки и про то, что скоро вернется мама, и нужно что-то срочно сделать по дому, так сказать, заранее примазаться, к тому же гильдия бухариков наверняка оставила на кухне срач. Если он оставит как есть еще и это, секир-башка ему обеспечены.
Игорь рванул на кухню – перекусить, потому что, стоило ему «слить», сразу же вернулся аппетит, ну и навести порядок после отца и его друзей.
Тем не менее к тому времени, как мама вернулась с работы, Игорь успел позаниматься онанизмом еще три раза.
Игорь Мещеряков пробирался через удушливое маревого гулкого изначального мира. Он знал это место: Петров разбудил в нем память, и Игорю не пришлось вспоминать его заново. Теперь он помнил – до определенной границы. До границы, за которой существует Каба. Они так и не вытащили ее на поверхность во время гипноза, хотя Петров обещал.
Немногим позже в ничто возникли книги, и их появление Игорь тоже помнил после гипнотического круиза. Он помнил этот громадный поток миллиардов печатных изданий, в центре которого съежился маленький человек, подросток, что угодил сюда случайно, вопреки законам жанра, через прореху в страницах. Он не должен здесь находиться, никто не должен, само нахождение здесь дает в руки небывалую власть, Игорь всегда это знал. Но он боялся ею воспользоваться, и в этом Петров угадал, даже если во всем остальном заблуждался. Игорь – квартет, он и подобные ему – заклеймены. Даже если судьба дает шанс все перелопатить, они все равно продолжают пересаживаться, и быть может, Соловей был не столь мерзок, когда избавил себя от труда давать советы? А кому давать, – пустоте?
Откуда они пришли? Куда движутся? Кто написал их? Они текли мимо суровой процессией: рассохшиеся фолианты и новенькие издания, пространные тома и легковесные книжонки, философские труды и сухие справочники, сборники стихов и неторопливая проза, редкие экземпляры и бульварная беллетристика, запрещенные сочинения и похабная безвкусица, наследие погибших цивилизаций и зарытые в землю рукописи, творения безумцев и шедевры святых. От обложек рябило в глазах и подташнивало. Однотонные и крикливые, матовые и в крапинку, изъеденные жучком и сверкающие суперобложками, цвета утренней зари и угольно-черные, широкоформатные и карманного типа.
Но нигде на обложках не существовало названий. И авторов. Потому что они – не книги, Игорь говорил об этом в кабинете Петрова. Они – люди. У них нет названий; у них есть имена для паспорта, но для бесконечности они – незнакомцы. Игорь видел, как мимо него проплыла Книга его отца – обложка была бежевого цвета, и на лицевой стороне красовался крючковатый разрыв, словно в книгу когда-то швырнули копье или нож. Невдалеке Игорь видел парящую Книгу тети Нины, – на ее обложке было нарисовано домино, и Игорь понятия не имел, что это значит. Он видел Книгу дяди Радика, – она выглядела потрепанной и малостраничной, на обложке фигурировал полустертый поезд на рельсах. Он видел книгу Лены Козленко, и ее иллюстрация его в который раз поразила: на ней была изображена старая эмблема медицины, змея, обвивающая сосуд и источающая яд. Только здесь, во сне, Игорь мог думать о Лене Козленко как о санитаре существования, как о некоем индикаторе общества, потому что Лена Козленко – фанат правил, и будь на дворе социализм, Лена росла бы преданной комсомолкой с укорененными моральными ценностями. Чуть дальше Игорь мог различить Книгу
