В первом классе Анжела, хоть и не читала книжек, повелась на всеобщие традиции и хороводы: завела подругу. Подругу звали Катя, ее фамилия была Ерофеева, и она умела хихикать. Примерно так: ик-ик-ик-ик-ик-ик-ик. Смешила Анжелу. Не самый лучший залог дружбы, но у Кати к тому же были карманные деньги, а это ценилось Анжелой в людях в первую очередь. Потому как без отца вопрос с деньгами стоял остро, а если не стоял остро, то мама так преподносила. Так что Анжела выбрала Катю в качестве подруги, и та не возражала, а потом однажды Катя спросила, где ее отец, почему вдруг у нее нет отца, и Анжела ответила, что тот в тюрьме.
– Ик-ик-ик-ик-ик,– сказала Катя, а потом осеклась, осознав, что это не прикол, и вылупилась на Анжелу как на террористку.
Коли сказала «а», пришлось «бэкать». Анжела не знала подробностей,– лишь подслушала мамку, когда та рассказывала кому-то по телефону. То, что Анжела тогда услышала, она по доброте душевной пересказала в сжатой форме своей лучшей подруге. Ее батя притиснул какого-то пацана в подъезде и сексуально того развратил. Конец истории, привет – небо в клеточку, прощай – возможность сексуально развращать малолеток впредь. Сама Анжела ни в грош не верила в эту версию, она была уверена, что тут кроется какая-то тайна и интрига, но мозгов разгадать загадку у нее пока не хватало. Она предположила в том своем разговоре с Катей, что, возможно, пацан этот, пострадавший, на самом деле сильно накосячил. Натворил чего-то, и когда припекло, он прикрылся такой дебильной историей и подставил ее папу. Она надеялась, что вскоре сможет выяснить, что это за тип, и у нее появится возможность задать вопросы лично.
– И что ты с ним сделаешь?– округлила глаза Катя.
– Я его сексуально возвращу на место,– спокойно сказала Анжела.
– Ик-ик-ик-ик-ик,– сказала Катя, на том и закончили.
А на следующее утро секрет Анжелы знал весь мир. Весь гребаный класс был в курсе, как и за что, и Анжеле пришлось в срочном порядке менять прозвище с «Руконожницы» на «Дочь педофила». Не обзывался только ленивый; Анжела Личагина не понаслышке познала все прелести травли, она бы уж точно понимала, что именно чувствовал Анзур Атоев. Впрочем, к тому времени, как она могла бы познакомиться с Анзуром, Анжела уже избавилась от мусора сочувствия и сострадания. Да и учителя хорошие попались изначально, не чета Имовичам. Ее дразнили, драли за одежду, давали щелбаны, дергали за волосы, на нее выливали воду, рвали ее тетради, кидались со спины какой-то хренью. И главную роль в этом спектакле играла ее бывшая лучшая подруга Катя Ерофеева. Катя Ерофеева буквально лучилась от счастья, что именно ей досталась эта потрясающая, многообещающая роль, ик-ик-ик-ик-ик.
Они притиснули ее в угол за школой после уроков. Учителя тут не шастали, только ученики, так что место вполне подходящее, чтобы расправиться с педофильной дщерью. Для приличия пообзывались, не давая проходу, потом стали зачерпывать грязь и кидаться в нее. Прямо-таки предвестники и прототипы шайки Кореянина, которые сначала заставляли Анзура пить из лужи, чуть позже в этой луже и избили.
Им стоило бы присмотреться к этой девочке,– всем им, правдоискателям, или кем они себя возомнили. Анжела-то точно присматривалась к ним. Им стоило задуматься над тем, почему эта девочка не плачет, она должна была сопли на кулак наматывать, однако глаза – сухие, и зырят исподлобья. И она не пыталась увернуться от грязи, Анжела не пыталась увернуться от грязи, даже когда та попадала ей в лицо, хотя она знала, что вечером ее ждет прессинг уже от мамы за перепачканную одежду, и мама будет винить ее, Анжелу, потому что мама редко верит ей, когда та ей о чем-то рассказывает. Она говорит: не болтай, вся в отца, папина дочка. И в те минуты, стоя под прицельным огнем одноклассников, Анжела думала, что проще будет так и делать, зачем ей говорить матери правду, ведь она может сказать, что она увидела на дороге аварию, и она помогала людям выбраться из машины, или же она услышала стоны из колодца и увидела, что туда провалился пацан, и она помогла пацану вылезть, потому и испачкалась. Она может рассказать все, что угодно, про свою одежду, потому что выдумки – они не ограничены ничем, как ограничена правда. Если в правде не хватает деталей, то все отворачиваются и перестают верить, а в вымысле – нет таких проблем. Любую деталь можно добавить, любую брешь – законопатить.
Она никого не умоляла, не ныла, не пыталась вызвать жалость или, наоборот, припугнуть взрослыми. Анжела молча терпела и ждала, когда ее оппозиция выдохнется.
