Вот Назари. Его Курой видел давно, в том же восьмидесятом, а то и раньше, но слухами о его делах полнилась афганская земля. Ахмадшах грыз русским горло в Панджшере, Назари со своим отрядом наемников – в Хосте. Масуд создавал школы, комитеты по труду и распространению пищи, Назари под носом у шурави строил лазареты в пещерах, открывал попечительские фонды для черных от горя вдов и матерей ветеранов, павших героев джихада. Панджшерский Лев взял Кабул, и, отдав щедрым жестом власть «посвященным», политикам, вождям, муллам, так и не добрался до пера, оказался в самом центре их склоки, их гражданской войны, ставшей потом называться войной с талибами. Назари тем временем создал государство без границ, всемирный Университет священной войны в самом логове тех же талибов – Аллах окончательно развел их пути на земле. Окончательно? Нет, Аллах улыбался, он осуществлял свою волю с иронией к сильным мира сего, насмехался над ними, используя слабых: он сделал Масуда другом своих врагов, он сделал Назари врагом своих друзей. Русские слали Ахмадшаху оружие, они смотрели на него с надеждой, а американцы тем временем боялись прилежных учеников джихада пуще чумы и объявили за голову Назари, своего бывшего подопечного и героя миллионы. «Родивший ветер пожнет бурю», – так говорил ему русский майор, прозвавший его с легкой руки Курым. Отчего он избрал того майора? Песчинка белой соли?
Полковник Карим, племянник и бывший телохранитель великого аль-Хуссейни, был ровесником Ахмадшаха и Назари, но до сих пор оставался лишь полковником под чужим иностранным именем. «Имя может родить судьбу, но судьба может поменять имя», – так учил его Хуссейни, давший ему судьбу-дорогу. Теперь могло прийти его время, теперь от него зависела судьба народов: Карим чувствовал, что на сей раз с его именем связана задача большая, чем просто поиск оружия, чувствовал это столь же верно, как то, что нельзя было Горцу идти сразу к Курдюму. Только на сей раз ощущение было большее, куда большее, захватывающее… Что-то случится, закрутится, сгустится вокруг него – это чувство, сродни религиозному экстазу, охватило полковника после слов Масуда.
Сведений о Картье по-прежнему не было никаких, но Кошкин считал, что дело движется успешненько.
– Успешненько, – так и сказал он Миронову, встретившись с ним и Рафом на площади возле Политеха. Погоды стояли не теплые, ветреные, но ясные, и трое старых боевых соратников, застегнув плащи и приподняв воротнички, решились пройтись до Ильинки.
– Я там кафе знаю тихое. Наша точка, и водка не паленая, – выступил инициатором Вася.
– Вот это дело, пройтись, – охотно согласился Шариф, – а то с сидячей работой за два месяца, как из отпуска вернулся, – пять кило. И все вот здесь собираются, паразиты. Как вы, Андрей Андреич, скажете, в подбрюшье.
Миронов молча ощупал руками, опущенными в глубокие карманы, свои изрядно оплывшие бочки. Осмотр не прибавил оптимизма, но по пути он восстановил баланс эндорфинов, просчитав, насколько лет были моложе его спутники, тяжело дышавшие ему в спину.
– Андрей Андреич, вы что, ух-ух, никак по утрам и джогинг делаете? Ух-ух…
– Джогинг, Вася, не делают. Это он нас делает, – уклонился Миронов от ответа.
– Не бегите вы так, в самом деле. Аллах с ними, с килограммами рафовыми. Не прогулка, а забег какой-то. Бег в мешках. Так, Андрей Андреич, не ровен час, ваш Картье меня переживет…
– Когда на земле пройдет череда катаклизмов и человечество примет новый лик, как напишет классик Игорь Балашов о нас в своем многотомном труде, то туда, в новое общество, возьмут из старого нашего мира всего три вещи, – провозгласил Андреич, усевшись на стуле в подвальчике с блестящим, как кухонная стена, кафельным полом и такими же кухонными неспешными официантками.
– Ну, первое понятно. А остальное неважно.
– Что понятно?
– А то, с чего сейчас начнем, то первым и возьмут. Беленькую холодненькую. – Васина уверенность в будущем была непоколебима.
Раф поморщился. Кошкин вновь начинал раздражать его.
– А о чем он кропает, это ваш дух? Вы говорили – о Чечне? Журналист? Для немцев?
– О! – Миронов хлопнул по колену своей кепкой, словно желал прибить сидевшую там муху. – Это бестселлер! Про нас.
– Какой же бестселлер в томах, Андрей Андреич! Вася книжку толще устава уже не осилит! Близорук-с!
– О нас… О нас есть, что написать… Участники поворота, можно сказать, Истории. Так вы говорили, Андрей Андреич? Это я прочту. И даже прочитаю. Чай, не Шопенгауэр, нормальный парень, говорите. Может, писателю этому материалы подбросить? У меня все бумаги по моему подшефному батальону в порядке. Храню, как границу, на замке.
– Ты ему лучше про Чечню подкинешь. Фрицам твои батальоны пока до лампочки.
– Ну, это пока…
Раф хотел еще порасспросить про книгу, любил он это дело – почитать. И даже в свое время, в бытность сторожем, начал пописывать детективный романчик. Но разговор безвозвратно ушел от литературы к сыскному делу…
