– Товарищ подполковник, здесь проведем первозданку или к себе? – Сундук расхаживал перед пленными с самым грозным видом, предвкушая доброе продолжение спектакля. Но Кошкин не торопился с ответом. Сундуку что – сработал, выпил, отмылся и завтра снова в бой. А ему надо думать. Теперь от его действий правильных ох как много зависит. Прав был Андреич, когда говорил еще тогда, в Кабуле: судьбы мира надолго в наших руках! Мистическая сила. Вася вызвонил Рафа и сообщил, что птичка в клетке. Шариф с Мироновым были уже в пути.
– К обеду жду, – сказал Кошкин и хотел уже прервать беседу (дорого все же, целый день на трубке), но услышал громкий голос Миронова, перекрывающий шум ревущего мотора:
– Как наш?
Вася посмотрел на Логинова и еще раз удивился этой раздражающей его способности Андрея Андреича приобщать к «нашим» самых разных людей. Ему не был «нашим» только что спасенный, едва не нарезанный на кусочки мужчина. Он был заложником, он был компаньоном, он был даже, наверное, согражданином, если, конечно, смотреть в широком смысле, но «нашим»? Вот Сундук был «нашим», и, несмотря на все свои «буддистские штучки», Раф был «нашим», но этот человек, хоть и побывал «там», но «нашим» не был. Побывал, да не был. Так он, Вася, чувствовал.
– Ваш дышит. Хоть и едва. Тут такие косметологи работали… Такие инкрустации замышляли… Ну ничего, теперь сидят тихо, вас дожидаются.
Иванов сразу показал, кто из трех обитателей фатеры знаком ему как Юрий Соколяк.
– Я могу ехать к жене?
Он обращался не к Кошкину, а к Гене Мозгину, к которому испытывал доверие и даже тянулся.
– Слушайте, Иванов, дома ваша жена, и с сердцем у нее пока все в порядке. С вами у нее не все в порядке. Понимаете вы? Вы, офицер все-таки, заодно с этими… упырями!
Но Иванов не слышал уже упрека. Совесть его молчала, душа выгорела и покрылась гарью. Ему было теперь все равно. Кошкин махнул рукой: оставьте его, займемся этим соколом. Иванова отвели на кухню, где бойцы Сундука, те, что брали фатеру, все отряхивались да фыркали от неистребимого запаха их временных маскарадных костюмов. Приехали Андреич с Рафом.
– Так, ну теперь с тобой, мерзота, разборки у нас пойдут.
– Ходят по нужде, я клал на твои разборки, – процедил Соколяк. Пусть они его только до КПЗ довезут, там еще посмотрим, у кого жила толще.
Сундук пнул Соколяка вбок. Пнул коротко, чтобы тот не завалился на спину. Тот скорчился, но криво усмехнулся.
Кошкин почесал в затылке и посмотрел на Миронова вопросительно. Захваченных можно было «помять», но все равно, раньше или позже, их надо было куда-то сдавать.
– Кто пытал? – он сильно ударил ладонью по уху Удава и заглянул тому в глаза. – Ты пытал, вижу. Тот пахан, сам руки марать не станет.
– А я тебе скажу, что будет. – Андреич склонился над Удавом. – Знаешь, как в Чернобыле с мародерами боролись? А я тебе доложу, товарищ лейтенант преступного мира: как поймаем голубчика – мешок на голову и пулю между ушей. Чтобы неповадно было. Помнишь, Вася? – обратился он к Кошкину. Вася, как и Миронов, никогда не бывал в Чернобыле, но согласно закивал:
– Да, отвадим молодцов.
– Ну да, тогда вы в соку были, а теперь ментовская душа тонка, – проскрипел Соколяк. Сундук был уже тут как тут, но Андрей Андреевич остановил его примиряющим жестом.
– А я объясню. Вот он, – Миронов указал на Кошкина, – он мент. Ему сейчас нельзя. Но он уйдет, и я, человек сугубо частный, начну с тебя, чухонь!
Миронов взял Удава за подбородок и вздернул его кверху.
– Ты ведь, наверное, не боишься ничего? Ты срок мотал, ты зону нюхал?! А ты, – он повернулся к Коляну, – ты заступишь во вторую смену. И вторая смена твоя будет тяжелее, чем у шахтера. Ну, а с тобой, Соколяк, мы обождем. Обождем, пока оклемается наш товарищ и ответит тебе на добро добром. Он мужчина покладистый, он тебя на сто ремешков нарежет, пока ты не вспомнишь все, что ведаешь и чего не ведаешь.
– Про Большого Ингуша! – добавил Шариф из-за его спины.
– Я помочь могу, – неожиданно произнес Удав. Он не хотел быть первым, и взгляд настырного пожилого пузана ему очень не понравился.
– Чем? Чем ты можешь помочь, чего мы не можем? Что ты знаешь такое за средство золотое?
– Я ничего не знаю. Колян этому вашему с погоняловым «журналист» шмаль особую шнырял, для разговорчивости. А Юрич-мытарь из него тянул, кто такой Миронов, Балашов кто, что такое Аналитический центр.
– Сучара, – сплюнул кровью Соколяк, – иуда московская. Ты ж себя на долю лютую подписал. Я же выйду. Этим со мной не сладить. И тогда порву я тебя, как бумагу, как ливер.
– А ты пока его в сортир убери, мордой в бачке пусть отмокнет, а мы тут пока с двумя сговорчивыми потолкуем. О порядке очереди. А тут перемены намечаются. Товарищ интеллигентный, место свое уступает, – сказал капитану Миронов, и тот вытащил Соколяка под мышки, как мешок с луком.
– Продолжай, парень, порадуй свежими новостями. А то сведения твои скучные. Он вот и есть Миронов, а я – Балашов, чего тут шило в мешке таить, – вкрадчиво вступил Шариф. – Я тебя в расход и пущу.
